Сообщество любителей ОМОРАСИ

Сообщество любителей омораси

Объявление

УРА нас уже 210 человек на форуме!!!

По всем вопросам вы можете обращаться к администратору в ЛС, в тему Вопросы к администрации (для пользователей), или на e-mail: omowetforum@gmail.com

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сообщество любителей омораси » Рассказы (БД) » Четыре мушкетёра и миледи (трилогия) - 3-й сезон


Четыре мушкетёра и миледи (трилогия) - 3-й сезон

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Эта часть (заключительная), как и две предыдущих (на них даю ссылку),

Четыре мушкетёра и миледи (трилогия)

посвящённая четырём бравым мушкетёрам и коварной миледи, была ранее опубликована на омо.ру, так что, возможно, кто-то и читал. Сюда, отдельно от тех двух, она помещена, так как в ней, наряду с МД, присутствуют и БД. Кто не гнушается чтением подобного материала - тем увлекательного чтения и (от них) побольше отзывов!

P.S. К сожалению, весь текст 3-й части не уместился в одно сообщение, пришлось разделить его на три (см.ниже).

Четыре мушкетёра и миледи - 3-й сезон.

Было около пяти часов пополудни и было ещё довольно светло, хотя темнело в этих краях рано и через два-три часа должны были сгуститься сумерки. Небо, несмотря на день, было пасмурным, словно предвещало свершение каких-то мрачных и, возможно, неправедных дел. Иногда дул пронизывающий ветер, гнавший по небу тучи, но периодически сквозь них проступало солнце и тогда казалось, что всё не так уж плохо. Такие переменчивые настроения, подстать погоде, охватывали как четырёх всадников, продвигающихся к деревне Ангенгем, где, по их сведениям, находилась миледи (правда, они не знали, где именно), так и саму миледи, действительно обосновавшуюся в этой самой деревне. Завтра она собиралась её покинуть и уехать отсюда далеко-далеко. Свою миссию она выполнила. Герцог Бекингем был мёртв, её злому гению – д’Артаньяну – был нанесён смертельный удар (душевный, не физический, но неизвестно, что страшнее) – его пассия, Констанция Бонасье, также благодаря ей теперь находилась в лучшем мире. Она отомстила. Правда, не совсем так, как ей хотелось, но на войне не всегда возможен выбор. Она была удовлетворена.
Сейчас, правда, в самой деревне её не было - она сидела в трактире, расположенном в Госкале – неподалёку от деревни, где обосновалась. Она после всех передряг и душевных волнений вдруг почувствовала сильный голод и решила перекусить. Впервые за последние недели-месяцы она не спешила. Ей некуда было спешить. Она так искусно замела свои следы, что разыскать её было практически невозможно. Практически… Она только в очередной раз не учла способности своих заклятых врагов (тех самых четверых мушкетёров) делать невозможное… Тем более – при той мотивации, что у них была. И ещё она не учла, что врагов, разыскивающих её, на этот раз было не четверо, а поболее…

Четыре всадника миновали Фромель. Это были д’Артаньян, Портос, Арамис и лорд Винтер. Атоса с ними не было. Перед самым Фромелем он оставил их, сославшись на неотложные дела, имеющие самое прямое отношение к грядущей «процедуре» и строго наказал друзьям ждать его в условленном месте. Он ничего не объяснил и друзья не требовали объяснений, всецело доверяя своему другу.
Было условлено, что, когда они доедут до заветной деревни, они по-тихому постараются (если получится) найти дом, где прячется миледи, общими усилиями восьми человек. Потом они дождутся Атоса и начнут действовать. Там, у Ангенгем, их должны были дожидаться слуги – Гримо, Мушкетон, Базен и Планше, которые давно обосновались в укромных местах с разных сторон деревни, прикрывая все «пути отхода», на случай, если миледи что-то заподозрит и решит удариться в бега. Тем не менее им строго-настрого было наказано не проявлять инициативы и ничем не выдавать своего присутствия (без крайней необходимости). Во-первых, по их сведениям, миледи была не одна в доме, где скрывалась – с ней находилось, по крайней мере, двое «телохранителей» - нет, скорее всего, это были не люди Ришелье, какие-то наёмные вояки – так, для страховки… Слуги же наших мушкетёров (по мнению своих хозяев, да отчасти это так и было на деле) не отличались сверхбоевыми способностями, равно как и умением «конспирироваться», и могли завалить всё дело, да и свои буйны головушки потерять… Кроме того  – и это было «во вторых» - миледи сама по себе могла перехитрить и переиграть самого дьявола и, заподозрив неладное, скрыться так, что искать её было бы уже бесполезно. В-третьих (и, возможно, это было самым главным!), как сказал Атос ранее – «эту женщину надлежит судить, а не убивать». А для этого требовался полный состав «судей» и соответствующая торжественная обстановка. «Наскоком» такие вопросы не решаются…
А в это самое время…

Миледи заказала себе роскошный (без преувеличения!) обед. Чрезвычайно сытный грибной суп, приготовленный исконно по-французски, с плавленым сыром, и щедро приправленный зеленью, жареная телятина с овощами, занимавшая блюдо таких размеров, что этим явством можно было, как она прикинула, насытить небольшой взвод из гвардейцев его высокопреосвященства… Но уж очень ей хотелось есть. Словно деяния последних дней-недель (и предшествовавшие также этому всему унижения, лишение свободы и т.д.) истощили до предела её женственную и тонкую натуру. И теперь это всё словно бы требовало компенсации на уровне тела и организма…
И ещё, несколько поколебавшись, она заказала у трактирщика графин анжуйского вина. Да-да, того самого, анжуйского… Которое приводило в тонус, который сейчас был ей так необходим. Да, однажды, в той самой трижды проклятой голубятне, это вино сыграло с ней злую шутку. Но теперь совсем другое дело – все опасности были уже позади… Бой был окончен и даже наряд её, в котором она восседала за столом, ничем не напоминал боевой – на ней был блузон и пышное платье, при ходьбе почти достававшее пол, и лишь, когда она поддёргивала его, были видны ноги в чулках и туфлях последней на тот момент моды. В общем, она расслаблялась…
На улице, у трактира, её ждали её телохранители. Собственно, так их можно было назвать лишь с натяжкой – два наёмных вояки, с виду достаточно малахольных, к тому же склонных к пьянству (как она определила – а в людях она умела разбираться!), отбившиеся в одном из местечковых сражений от своего полка – проще говоря, дезертировавших и теперь, соответственно, лишившихся своего военного жалованья и ищущих работы «по профилю». Которую они и получили в её лице. Боевая квалификация их (как она тоже определила на взгляд), также оставляла желать лучшего, но, как она считала, большего и не было нужно. В конце концов, думала она – самая большая неприятность, которая теперь грозит – это, что на неё, такую красивую и к тому же одетую отнюдь не в кавалерийские шаровары, а в изысканное платье, посмеют напасть с охальными целями какие-нибудь шатуны-распутники. Правда, у неё при себе был пистолет, да и кое-какими навыками ближнего боя (на бабьем уровне) она владела, и перехитрить она могла кого угодно, но… К чёрту. Надоело воевать… Ей вдруг захотелось переложить всю подобную работу на чужие плечи. Неважно, на чьи. Тем более, что самое опасное и трудное, как она считала, позади. А конспирация прежде всего. Эти два раздолбая точно никак не были связаны с её «делами» и не могли никому её «заложить», ни до, ни после. Одного взгляда на их тупые физиономии было достаточно, чтобы понять: для них важны только деньги. И выпивка…
Она покончила наконец с обедом и почувствовала себя сытой. Даже слишком… Периодически она запивала поглощаемую трапезу анжуйским вином, но, опорожнив стоявший перед ней графин где-то на треть, она вдруг решила, что хватит. Может быть инстинктивно, памятуя о событиях в старой голубятне… Тонус был достигнут и она, не без труда поднявшись из-за стола (да, давно её не охватывал такой приступ чревоугодия – образ жизни требовал поддерживать «спортивную форму»!) и оставив полный на две трети графин вина на столе, вышла на улицу, пыля юбками. Не без труда (опять-таки! по той же причине) взгромоздившись на свою, серую в яблоках, лошадь, она окликнула «телохранителей» и через мгновение они, все трое, направлялись умеренной, но бодрой рысью (не галопом, спешка была ни к чему) в сторону деревни Ангенгем.
В то время как наши доблестные друзья…

Они встретились в том самом месте и в то самое время, как и планировали. Примерно в одном лье от той самой деревни. И тут же, получив от д’Артаньяна, которого они все негласно считали старшим, несмотря на юный возраст, указание: «ждём Атоса», рассредоточились, как и было условлено раньше, вокруг деревни. Даже своего верного Планше, всегда державшегося рядом, гасконец отпустил «на позицию».
Это совпало с тем моментом, когда миледи с двумя попутчиками «тайными тропами», через лес, приблизилась к заветной деревне. Она опережала своих преследователей (о которых не догадывалась) где-то на четверть часа. Лошадей (всех трёх) они привязали у самой изгороди (это было ещё одной, хотя и не главной её оплошностью!) Заплатив спутникам, как и было условлено ранее, определённую мзду (чтобы поддерживать их мотивацию), она, строго-настрого наказав им не отлучаться далеко и не напиваться (впрочем, в этой глуши это было невозможно сделать, а при себе у них точно спиртного не было), вошла в дом. Дом принадлежал какому-то то ли сапожнику, то ли портному, такому же пропойце, как и её попутчики (впрочем, знающему своё дело, недурно зарабатывающему, не державшему жильё в запустении и - самое главное – одинокому); у него она останавливалась ранее, в процессе своих «дел» и теперь решила, что лучшего «перевалочного пункта» не сыскать. Хозяин отбывал по каким-то делам во Фромель и «сдал ей в аренду» жильё за щедрую (при своих доходах) плату на неопределённый срок. Впрочем, больше суток, как она считала, ей и не понадобится. В то время, как…
Д’Артаньян, как только отпустил «на позиции» всех товарищей по оружию, тут же занялся претворением в жизнь разработанного им в одиночку плана. Дав всем команду «ждать Атоса», дерзкий гасконец, сделав большой крюк, стал тихо, через лес, продвигаться к деревеньке.
Он искренне полагал, что у него к миледи счёт по жизни больший, чем у кого бы то ни было из всех его друзей. Нет, он не собирался убивать её сам, он помнил завет своего друга Атоса и никогда не ослушался бы его. Но захватить миледи должен был именно он. И он, именно он, единолично, должен был первым взглянуть в её глаза, в которых должен был прочитать ужас перед неотвратимым. Перед смертью… Именно в нём она, эта тварь, должна была увидеть грядущую смерть. Он справится с нею… Он легко с нею справится, несмотря на её подлость и коварство. Он сам умный, сам хитрый и к тому же охвачен жаждой мести. Нет – правосудия!!! Так точнее…
К тому же д’Артаньяну было известно чуть больше, чем остальным. У Кэт, бывшей служанки миледи, с которой они «пересекались» раньше, он выпытал (о методах умолчим) не только примерное будущее местонахождение бывшей хозяйки, но и масть её лошади. Серая в яблоках кобыла… И расплывчатые приметы её спутников, с которыми наблюдательная Кэтти, уволенная хозяйкой без выходного пособия, видела с расстояния десяти ярдов через изгородь. И даже услышала (вот умница!) обрывки фраз… «сначала в Госкаль, потом в Ангенгем, там сутки где-то пробудем…» Да, обиженная (особенно материально!) женщина, в любом возрасте – это сильная штука. Скольких людей уже сгубила жадность и неосмотрительность…
Он рассчитывал, что за такое короткое время миледи вряд ли сменила лошадь. Тем более, что, по «показаниям» Кэт, когда те трое приехали к дому, где перед этим они жили с миледи и она той прислуживала, все три лошади были сытыми и ухоженными. И (опять-таки по обрывкам фраз!) они их только что приобрели на каком-то постоялом дворе. Да и привычки миледи гасконец успел изучить. Эта особа ни за что не отправилась бы в дальний путь на голодной, измождённой кляче…
Местная топография также располагала к осуществлению его планов. Деревня, в которой предстояло «вычислить» миледи, находилась в своего рода долине, над которой возвышался холм. И лес, примыкавший к деревне, заканчивался как раз этим самым холмом и спуском с него, после которого, собственно и располагалась деревенька. Д’Артаньян, оставив своего коня у подножья холма, сам чуть не по-пластунски, сливаясь с землёй, забрался на него, добрался до края оного и припал к земле, скрывшись в густой траве. Теперь его видно не было, а деревня и все её дома, напротив, были у него как на ладони.
Четверть часа назад миледи сотоварищи выехали из этого леса, но (для конспирации) спустились к ней не с холма, а обошли его сбоку и, обогнув ближайшие дома, буквально «притираясь» к изгородям («телохранители» в упор не понимали, зачем такие сложности, но, мотивированные, не задавали лишних вопросов) въехали на конях в деревню «с тыла». С той стороны, наоборот, был не лес, а огромное поле, просматривавшееся на много вёрст и миледи, окинув опытным взглядом пространство («охране» она не доверяла) и не заметив ничего подозрительного, махнула попутчикам рукой и они по проулочкам доехали до заветного пристанища. После чего, как уже говорилось, привязали у изгороди лошадей и миледи вошла в дом. Её «попутчики» же остались во дворе, получив распоряжение «смотреть в оба», впрочем, довольно «поверхностное». И, словно проникнувшись «несерьёзностью» ситуации, тут же стали «смотреть в оба». Только совсем по другой части…
По дороге миледи (видимо, окончательно расслабившись), неосторожно поведала своей «службе безопасности» о пристрастиях хозяина дома, ныне находящегося в отлучке. Что тут же прочно запечатлелось в памяти двух пропойц-дезертиров. У человека, живущего в такой глуши и одновременно склонного к пьянству, должен быть в доме (или при нём) винный погреб или, по крайней мере, какое-то мини-хранилище спиртного. Не ездит же он каждый раз за этим в Госкаль или Фромель, когда «трубы горят»! А с собой у них спиртного не было, «хозяйка» запретила строго-настрого. Но теперь…
Миледи же в последний час, пока они продвигались к Ангенгем, окончательно «отринула» присущее ей чутьё и ощущение опасности. Впрочем, этому была и ещё одна причина. Желудок её, привыкший доселе к гораздо меньшим «нагрузкам», после такого сытного обеда стал уже в начале пути напоминать о себе тяжестью и дискомфортом. Нет, расстройства желудка миледи, слава Богу, не чувствовала, но давление в кишечнике было ощутимым, а по мере приближения к Ангенгем стало просто невыносимым. Да, не надо было ей так наедаться в том трактире… Ко всему, по дороге они чуть не столкнулись со спешившим им навстречу по дороге отрядом всадников, одетых (как она успела заметить) в мушкетёрскую форму, и, следовавших, судя по всему, во Фромель. И в последний момент, словно загнанные звери, успели метнуться на своих лошадях и притаиться в ближайшей (оказавшейся весьма кстати) низине. Тут их интересы совпадали. Дезертирам было совсем ни к чему сталкиваться вообще с какими бы то ни было военными. А миледи и вовсе прошиб холодный пот, когда она представила, что среди этих мушкетёров (что это мушкетёры, она успела разглядеть!) могли находиться её заклятые враги и ненавистники. Но всё обошлось… Тем не менее им пришлось провести в укрытии лишних где-то четверть часа и всё это время миледи давление в кишечнике периодически напоминало о себе. То приливало, то отливало… Миледи мучилась. Находились они все трое рядом, ниша, куда они скрылись, была небольшой и даже, пардон, выпустить газы миледи, такая утончённая и вместе с тем надменная и холодная аристократка, коей она себя представляла перед спутниками, не могла себе позволить. Поэтому мучилась она несказанно.
Но теперь она, наконец, была дома. В каком-то смысле. И, когда она, тяжело вздохнув, опустилась на потёртую кушетку (служившую, видимо кроватью портному-сапожнику), вдруг пришла какая-то лёгкость. И на душе, и в животе. Да-да, словно «отвалило» всё куда-то, отхлынуло на время. Видимо, физиология в последний час усугублялась ещё и «психикой», а теперь «отпустило». И даже потребность выпустить газы тоже куда-то «испарилась». Миледи, доселе собиравшаяся сразу по приезде посетить дощатую уборную, стоявшую неподалёку от дома, теперь, словно забыв об этом, растянулась в своём великолепном одеянии на кушетке. Надо обдумать дальнейшие планы, не спеша и тщательно. Хотя сортир, конечно же, некоторое время спустя придётся всё же посетить…
Странно, но выпитое ранее анжуйское вино словно бы и не напоминало о себе. Хорошо, что не выпила она его слишком много… Или, может быть, просто общая тяжесть внизу живота как-то заставляла забыть о постепенно накапливавшемся давлении и в мочевом пузыре тоже… Ладно, к чёрту физиологию. В туалет можно и позже сходить, она, слава Богу, сейчас не на приёме у кардинала и не в плену у братца Винтера. Она сама себе хозяйка. Она всех одолела, всех перехитрила. И предстоит завершающий этап.
Она и не подозревала, что полчаса назад…

Атос встречался с одним человеком. Без которого грядущая «процедура» просто не могла состояться в том виде, в котором должна была состояться. Встреча происходила при небольшом монастыре, возле часовни (внутри подобного заведения Атос, бывший граф де ля Фер, будучи к тому же человеком набожным, ни за что не стал бы обсуждать подобные «проекты», пусть и совершаемые во имя самых благих целей – избавить мир от фурии…) Они холодно и методично обсудили детали операции и «стоимость расходов», словно речь шла о купле-продаже лошади или чего-то в этом роде. После чего вышли за ограду монастыря и (Атос сразу вскочил на своего скакуна, а собеседник его молча сходил куда-то и вернулся, уже переодетый в чёрный плащ и с прикрытым чёрной маской лицом, ведя под уздцы коня, на которого тут же взлетел птицей) бодрой рысью оба направились в сторону Госкаля.  Спустя некоторое время рысь перешла в галоп. И всю дорогу Атосу, несмотря на все треволнения, связанные с «операцией», сверлила мозг одна-единственная мысль: «Где-то сейчас мой друг д’Артаньян и о чём он думает?»

Д’Артаньян же, припав к холму, на котором находился, словно просканировал взглядом все дома в деревеньке Ангенгем, лежавшей перед ним, как уже говорилось, как на ладони. И практически сразу обнаружил, что искал. Три лошади (одна – та самая, серая в яблоках!) были привязаны к изгороди одного из домов. Да, ошибки быть не может.
Крадучись, юноша-гасконец спустился с холма и обогнув деревню точь-в точь по тому же пути, что и те трое (да, военный опыт у всех одинаков!) приблизился к домам со стороны поля. Дом, где скрывалась миледи, был от поля третьим и изгородь с лошадьми была видна уже с поля. Он уже собирался приступить к более решительным действиям, как вдруг, словно кошка, прыжком упал в траву и растянулся, прильнув к земле. Из дома (того самого!) вышел один из охранников миледи и подошёл к своей лошади. Он долго рылся в мешке, привязанном к седлу и наконец достал из него какой-то инструмент, что-то наподобие увесистой железяки. Д’Артаньян подумал: -«Уж не этим ли он собирается защищаться от возможного противника, имея при себе шпагу, а скорее всего и пистолет?» Он и не догадывался, что «инструмент» этот понадобился двум «воякам» для того, чтобы взломать винный погреб, который они, руководимые опытом и чутьём, конечно же в итоге обнаружили при доме хозяина. Пока «хозяйка» «отдыхает» в доме…
«Телохранитель» удалился за изгородь, во двор, а юноша лежал, не смея подняться и изредка осторожно поднимал голову из травы, убеждаясь, что нет больше «шевелений». Он слабо представлял, как поведёт себя, если будет какая-нибудь «внештатная» ситуация. Например, миледи (одна или не одна) вдруг выйдет из дома, вскочит на лошадь и галопом помчится отсюда. Помчится догонять её на своих двоих? В этом случае он всё же надеялся на своих семерых друзей, включая слуг, которые, как он надеялся, добросовестно «бдели» и в случае чего способны были заметить бегство той троицы и догнать оную… Уж с двумя-то они справились бы. И захватили бы эту тварь…
Или всё-таки он допустил какой-то просчёт, те его заметили и решили принять меры, «вооружившись» дополнительно таким вот образом? Но долго мучиться сомнениями и терзаниями было не в характере гасконца и он после пяти-десяти минут неподвижного лежания в траве вновь когда по-пластунски, а когда и выпрямляясь, короткими перебежками, стал продвигаться к заветному строению. Но не со стороны ворот, где были привязаны лошади, а с прямо противоположной, куда не выходили окна дома, а находилось что-то вроде сарая и поленницы с дровами. Всё это должно было послужить юноше укрытием и маскировкой. Природные качества воина, а также опыт, приобретённый в сражениях при Ля-Рошеле и прочих, теперь весьма пригодился.
И во время одной из таких «перебежек» его мозг (словно бы совсем некстати) пронзила мысль: -«Где-то сейчас мой друг Атос и о чём он думает?»
А в это время его друг Атос…

Вместе с человеком, с которым не так давно он обсуждал дела при часовне, Атос вошёл в госкальский трактир. Тот самый, который за полчаса до этого посетила миледи. И, выбирая себе свободный стол, чтобы перекусить перед ответственным мероприятием, наткнулся взглядом на опорожненную (правда, всего лищь на треть!) бутыль тёмно-красного вина. Сорт его Атос с ходу не смог определить. Тарелки со стола были уже убраны и лишь вино осталось. Трактирщик был просто в замешательстве, не зная, что делать с таким «подарком». Уж что-что, а спиртные напитки разного рода посетители всегда «употребляли» до конца. Сам же он, блюдя профессиональный кодекс, «на работе – ни-ни…»
Атос, как истый мушкетёр, не любил «халявы» и деньги у него были, даже после всех расчётов с попутчиком, но что-то помимо его воли заставило его буквально плюхнуться за этот самый стол и грубовато спросить кстати подошедшего трактирщика:
-«Это можно выпить?»
-«Да, пожалуйста», - вежливо, как и подобало отвечать людям при оружии, ответил тот. –«Денег не нужно. Вино оплачено. Одна милая дама заказала и не допила.»
-«Дама?» - рассеянно переспросил Атос. В тот момент ему почему-то даже не пришло в голову подумать о миледи. В его мыслях она находилась в определённом месте, там. В деревне Ангенгем. И он не сопоставил…
-«Закусывать будете, сударь?» - так же вежливо поинтересовался трактирщик.
Атос так же рассеянно помотал головой. Аппетит вдруг куда-то пропал. Ему вдруг захотелось напиться до умопомрачения, как он это делал в минуты «чёрной меланхолии»… Но нет, дело ещё не сделано. И он, сделав сначала ма-аленький глоток из графина (свежа в памяти была история с отравленным вином и смертью невинного бедняги Бризмона!), после приложился к нему капитально. Он поглощал напиток прямо из горла (анжуйское, чёрт подери – самое нелюбимое его вино, гвардейский напиток, к тому же сильно мочегонный), но без разницы – вроде не отравленное на сей раз и, главное, от него не пьянеешь, а это как раз сейчас то, что надо. Для тонуса… И шут с ней, с едой. Сейчас он допьёт и они двинутся. К подвигам. Вдвоём. На подмогу друзьям…
Человек в чёрном плаще всё это время, словно изваяние, стоял у входа в трактир и ждал, не вымолвив ни слова. И, когда Атос, наконец вылил в себя последние капли содержимого графина и поднялся из-за стола, он, также молча вышел из трактира и пошёл к своей лошади.
Через несколько мгновений они продолжали свой путь.
А в это время…

Двое «телохранителей», проникшие в сарай (тот самый, со стороны которого к дому подбирался смелый гасконец), после умелых поисков обнаружили там истёртый ковёр, под которым скрывался ход в подпол. Где, конечно же (они в таких вещах не ошибались!) хранилось спиртное. Оставалось только взломать… И после того, как один сходил за инструментом, специально предназначенным для таких вот целей, оба с воодушевлением принялись за дело. Вскоре замок на деревянной крышке, ведущей в подпол, был взломан и они проникли туда. Да-а, ошибки быть не может. Вот они, родимые… О, да он пропойца-коллекционер! Тут тебе и «Бордо», и анжуйское, и бургундское, и шампанское, и даже провансальское «Каберне Совиньон»! И ещё всякое-разное…
Они, взяв по бутылочке, осторожно (не выйдет ли из дому «хозяйка»?) зашли сбоку сарая и примостились так, чтобы виден был выход из дома, а их самих чтобы в случае чего «госпожа» за высокой порослью, растущей здесь в изобилии, не увидела. И после чоканья бутылками и тихих символических тостов типа: -«За нас, за наш фарт и чудом свалившееся счастье…» они приступили к опорожнению сосудов.
Тогда как миледи…

Миледи после должного релакса на кровати переключилась на практичные мысли. Она ещё не решила, куда именно собирается бежать. В «родственную» и одновременно вражескую Англию? Или в Испанию? Или, может, уехать куда-нибудь в отдалённый уголок Франции и затаиться там? К последнему варианту её склоняло то, что у неё здесь находился малолетний незаконнорожденный сын, находившийся, правда, на чужом попечении, может быть, не очень-то ею и любимый, но всё же… Она дала себе слово обеспечить его будущее, а для этого, как и для обеспечения собственной безопасности, возможно, ещё потребуется прибегнуть к помощи Ришелье. В конце концов он ей стольким обязан… Правда, главный «участок» - история с подвесками королевы – развалился по вине этого негодяя д’Артаньяна. Ему она со временем отомстит. По-настоящему. То есть убьёт его. Может, перебив перед этим всех его дружков-мушкетёров…
От этих кровожадных мыслей её отвлекли физиологические позывы, вновь напомнившие о себе. Ей, пардон, банально хотелось какать. Съеденный сытный суп вкупе с телятиной и овощами уже давил на кишечник так, что… Она понимала, что для избавления от этого бремени ей придётся выйти из дома и продефилировать перед этими двумя, с позволения сказать, охранниками, обосновавшимися где-то во дворе. К дощатому строению, находившемуся в дальнем углу квадратного участка, противоположному тому, где сарай. И это дощатое строение было скрыто от посторонних глаз чем-то вроде огородки из воткнутых в землю длинных палок в человеческий рост, увитых плющом. Хозяин дома был эстетом… Таким образом «посетитель», прежде, чем зайти в туалет, попадал во что-то типа «предбанника» и сортир своим малахольным видом не портил общий вид уютной дачи-шале…
Она вышла из дома, по возможности грациозно ступая сначала по крыльцу, а потом по земле, мимо грядок с каким-то овощами и деревцев с какими-то там фруктами. Сапожник-портной по совместительству был ещё и садоводом… Оглянулась, но «охраны» не увидела. Заныкались куда-то, твари… Ну оно и  к лучшему. Ни к чему им наблюдать её путешествие в сортир. Не слиняли бы, придурки, совсем… Как с фронта ранее… Хотя, нет, ещё не выплаченная, но обещанная к вознаграждению сумма должна была их удерживать от такой глупости. Скорее всего, наблюдают откуда-нибудь, уроды… Ну и пусть. Что естественно…
С таким мыслями миледи дошла до строения, увитого плющом. Вошла в тенистый коридор из плюща и, отворив скрипучую деревянную дверь, вошла в туалет. На неё тут же пахнуло всеми соответствующими запахами  и рой мух, находящихся в любом деревенском сортире (при любом «эстетизме» хозяев!) тут же тревожно взметнулся и закружился, загудев, как реактивная турбина. Миледи, брезгливо отмахнувшись от них, обернулась и заперла дощатую дверь на щеколду. Щеколда в этом сортире (при том, что хозяин жил один!) несмотря ни на что, имелась, правда, достаточно символическая – просто накидной брус. Но закрыться надо. Шут знает, что может быть на уме у этих самцов-ублюдков… «На воле» она справилась бы с ними одной левой, но женщина, справляющая нужду, практически беззащитна в этот момент. А оружия никакого, в том числе огнестрельного, она с собой «на такое дело» не взяла, как-то не подумала. При обычных обстоятельствах это было бы смешно. Воистину, этот день был днём её ошибок. Роковых ошибок…
Она ещё раз кинула взгляд на щеколду (надёжна ли?) и взобралась на дощатое вовышение, подобрав юбки и обнажив грациозные ноги в чулках. Повернувшись к двери, она убедилась, что на противоположной стенке висит что-то вроде кармашка, куда были воткнута стопка листков туалетной бумаги. Всё, как положено…
И она, вздохнув, подобрала юбки максимально высоко. Почти до подмышек, стараясь не запачкать их обо всё это. И открыв при этом свои в меру полноватые, изящные ягодицы и поросшую волосами промежность. Брить интимные места, как несколько веков спустя, тогда было не принято. Миледи (кстати говоря, давно пребывавшая в силу своего «боевого» образа жизни без регулярного секса) и периодически в минуты уединения лишь любовавшаяся на себя голую, сейчас ужасно захотела взглянуть на то самое своё место, но пышные юбки не позволили ей это сделать. К тому же позыв кишечника вновь напомнил о себе. И она уселась над дыркой, широко расставив ноги в туфлях последней на тот момент моды и задрав в очередной раз юбки максимально возможно.
Расстройства желудка у неё не было. Скорее наоборот. Напрягшись и почти изнывая от боли, вызванной давлением в животе, она выпустила газы и приступила к основной части процесса. То есть к выталкиванию наружу того, что накопилось. И это, несмотря на предшествовавшие позывы, оказалось не так просто…
Запоры были хронической проблемой миледи. Может, потому, что в силу своего образа жизни ей приходилось постоянно пребывать в нервном напряжении, а может, по какой другой причине… Как бы то ни было, она, расставив ноги максимально широко и подавшись корпусом вперёд, с трудом, по миллиметру, выдавливала из себя съеденный перед этим обед, материализовавшийся в виде здоровенной фекалии. Которая упорно не желала покидать уставший и измученный, жаждущий освобождения организм хозяйки… Словно вся её бурная и неправедная жизнь, страсти и противоречия, ненависть и мятежный дух скопились в этой колбасине, которая  медленно, словно нехотя, но всё же постепенно выходила наружу.
Странно, но выпитое тогда же, за обедом, анжуйское вино практически не давало о себе знать. В перерывах между «потугами» кишечника миледи пыталась делать то же самое в отношении мочевого пузыря, но лишь однажды пролилась тоненькая струйка… Писать не хотелось совершенно. И миледи вновь сосредоточилась на «больших делах».
Она и не подозревала, что в это самое время…

-«Франсуа», - сказал один из «телохранителей» другому, в очередной раз отхлебнув из второй распатроненной бутылки («первые», уже выпитые, валялись на траве), я бы, пардон, облегчился. Сортир ведь там?» - и он мотнул головой в противоположную сторону «участка».
-«Сортир-то там», - лениво, врастяжку, словно нехотя, ответил тот, кого звали Франсуа. –«Только я тебя, Жорж, разочарую… Я вот только что – с моего места хорошо-о-о видно – лицезрел, как наша несравненная госпожа-работодательница только что туда завалилась. Так что придётся тебя потерпеть мало-мало», - и он зашёлся смехом, напоминающим утиное кряканье.
-«Да ну тебя», - отмахнулся Жорж. –«Ждать ещё… Я вот… здесь прямо щас…» - и он, поднявшись, уже не совсем твёрдым шагом отошёл на пару ярдов от приятеля, приблизившись к изгороди и потянулся к штанам с явным намерением вытащить своё хозяйство и опорожниться.
-«Э, а ну-ка стой!» - почти крикнул Франсуа, но всё же полушёпотом, о конспирации он и в подпитии помнил. Вообще в этом «дуэте» он был неформальным лидером и всегда (в пределах собственного разума) направлял дурные порывы приятеля в нужное русло.
-«Ты чего, рехнулся?» - продолжал он; Жорж, уже практически готовый к облегчению, удивлённо повернулся и замер. –«В двух шагах… Чтобы мне тут дышать хренью этой… Не слышал принцип такой – где живут, там не гадят?… Да и с улицы, вон, могут наблюдать, из окон домов – внимание сразу привлечём… Что за воины при оружии, которые гадят на территории дома, где проживают? Значит, залётные какие или беглые; донесут в ближайшую комендатуру или куда там, и сюда нагрянут… А нам неизвестно, сколько времени тут пребывать… И хозяйка по головке не погладит, и денежек лишимся и вообще…» - он многозначительно покачал головой, имея в виду, конечно же их собственный «нелегальный» статус и последствия в случае поимки. Трибунал как минимум…
-«Давай вон туда…» - он мотнул головой вдоль изгороди, в тот угол участка, который не был занят ни домом, ни сараем, ни сортиром, увитым плющом, ни грядками, расположившимися посередине дачи. Сортир был наискосок, а в том углу, куда кивнул Франсуа, обильно рос кустарник, в котором можно было укрыться для любых, в том числе интимных дел.
И Жорж, пошмыгав носом и заправив всё обратно, трусцой направился туда, куда было сказано. К мнению напарника он всегда прислушивался.
Франсуа же, оставшись один, вновь приложился к бутылке. Даже не подозревая, что в этот самый момент…

Д’Артаньян приблизился к изгороди как раз в том месте, где (с внутренней стороны) начиналась поленница с дровами. Он слышал голоса, они раздавались где-то рядом, но он не мог понять, где. Юноша боялся обнаружить себя раньше времени, это могло поломать весь план. Поэтому он припал к изгороди, словно слившись с нею, и прислушивался. Он услышал последние фразы:
«…не слышал принцип такой – где живут, там не гадят?… Да и с улицы, вон, могут наблюдать, из окон домов – внимание сразу привлечём… Что за воины при оружии, которые гадят на территории дома, где проживают? Значит, залётные какие или беглые; донесут в ближайшую комендатуру или куда там, и сюда нагрянут… А нам неизвестно, сколько времени тут пребывать… И хозяйка по головке не погладит, и денежек лишимся и вообще…» И после кратковременной паузы: -«Давай вон туда…»
После чего последовали нетвёрдые удаляющиеся шаги. Видимо, в туалет направился, решил гасконец.
Около полминуты он стоял, прильнув к изгороди. После чего, буквально не дыша, осторо-о-ожно выглянул поверх, молясь, чтобы этот оставшийся на месте «воин» не смотрел в этот момент в сторону изгороди. Но всё равно, подумал гасконец, в этом случае я окажусь быстрее – перемахну через забор и заколю его. Но может успеть крикнуть… Нельзя этого допустить. Миледи, судя по всему, находится в доме. Слава Богу, на сторону сарая окна не выходят…
Всё это пронеслось в его голове мгновенно и юноша не стал утруждать себя долгими раздумьями. Он предпочитал действовать. И, убедившись, что не находится в поле зрения врага (более того – вообще никого не увидев!), обнажил шпагу и сделал пару шагов назад вдоль изгороди, чтобы запрыгнуть на участок в районе поленницы и, стелясь уже вдоль сарая, напасть на врага внезапно. Враг находился, по интуиции гасконца, сбоку сарая. Тем более, что с той стороны, как успел заметить д’Артаньян, росли кусты и именно за ними, надо полагать, укрылись эти двое от глаз миледи, для совершения греха под названием пьянство.
Франсуа, сделав очередной большой глоток вина и поставив бутыль на траву, довольно причмокнул и вытер губы ладонью. Жизнь была прекрасна и счастье само плыло в руки. Кстати, и самому пора бы последовать примеру Жоржа и облегчиться… Самому можно и прямо здесь (он хохотнул про себя). Что позволено Юпитеру… И он, поднявшись, развернувшись лицом к изгороди и взявшись за штаны, как давеча его напарник, вдруг удивлённо крякнул, увидев в шаге от себя человека в мушкетёрской форме с обнажённой шпагой. Коим, конечно же, оказался д’Артаньян.
Мушкетёр войск его величества не утруждал себя излишними сантиментами типа: «Сударь, приготовьтесь, сейчас вы умрёте». Он просто возил с ходу свой острый клинок в сердце Франсуа. И, когда спустя мгновенье тот упал (удивление, даже не испуг, навеки застыло в его глазах и было последним его чувством в этой грешной жизни), д’Артаньян, наскоро вытерев клинок об одежду убитого, не теряя времени, вновь перемахнул через забор на улицу и огляделся вокруг. По счастью, «с улицы и из окон домов», вопреки прогнозам Франсуа, никто не наблюдал. Вроде… И гасконец, держась как можно ближе к земле и так же стелясь вдоль изгороди, побежал, огибая участок, периодически поднимая на миг голову над изгородью и стараясь не упускать из виду строение туалета, огороженного «плющевой оградой». Он был уверен, что второй охранник находится там и хотел перепрыгнуть забор именно в месте, где туалет. Чтобы «подловить» врага на выходе из туалета (или прямо в нём  - если у того «процесс» затянется). Чтобы потом вплотную заняться главным «объектом» - миледи.
И даже не предполагал, что в этот момент внутри сортира…

Отредактировано Cabaliero (10-08-2019 22:50:02)

0

2

Миледи по-прежнему сидела на деревянном возвышении, так же широко расставив ноги в туфлях, задрав юбки, и тужилась, как при родах. Какашка, от которой она так стремилась избавиться, упорно не желала полностью покинуть своё «вместилище», хотя благодаря усилиям миледи покинула его всё же более чем наполовину (так казалось миледи). Она собрала всю волю в кулак, как это делала в жизни при осуществлении своих планов и ликвидации своих врагов и ещё «продвинула» процесс. Вот, кажется, «пошло». Она уже думала, как, наконец-то, разрешившись от бремени и совершив все необходимые гигиенические процедуры, выйдет из сортира и займётся поисками своих непутёвых «телохранителей». Сто к одному, что те укрылись где-то в укромном месте при доме и режутся в карты или ещё что-нибудь в этом роде. Надо будет всыпать им по первое число. Такой речевой оборот она слышала от одного из друзей своего бывшего мужа и ныне злейшего врага графа де ля Фер, Он (в смысле, друг) был русским офицером (какой там был у него статус – гусар? гренадёр? драгун? - она не помнила) и в силу каких-то причин часто бывал у них во Франции. Но муженёк её тогдашний, не к ночи будь помянут, водил с этим русским воякой дружбу по всяким делам (несмотря на потенциальное соперничество Франции и России), и часто использовал в разговорах с ним (и с другими людьми) крылатые русские выражения и пословицы. Почему-то её мысли в последние минуты сидения на очке упорно были связаны с этим страшным человеком, в смысле, с бывшим мужем – ныне мушкетёром и близким другом д’Артаньяна. С которым уже была ещё одна встреча в старой голубятне. И там напомнила о себе физиология…
И в этот самый момент…

Д’Артаньян, в точном соответствии с планами, перемахнул через забор рядом с плющевой оградой сортира и зашёл сбоку него (задняя стенка уборной примыкала к изгороди забора вплотную). И, хотя сбоку туалет был отделён «деревянно-плющевой» оградой и приложить ухо к стене туалета не было возможности, д’Артаньян по отчётливым шорохам и поскрипываниям был уверен, что сортир не пуст, что кто-то там сидит. Именно сидит, а не стоит перед дыркой, так как в абсолютной тишине, царившей вокруг, гасконец не слышал ничего, даже отдалённо напоминающего звук льющейся струи (в выгребной яме этот звук обычно слышится весьма отчётливо!); зато всё время скрипели доски, словно кто-то, сидя над дыркой, совершал какие-то движения, переминался с ноги на ногу или что ещё… Видать, этого кадра – напарника убитого им только что «бойца», помимо малой нужды пробило ещё и на большую… «Ну что ж, тем лучше…» - подумал благородный мушкетёр и, обогнув сортир с «фасада», неслышным, почти грациозным шагом, словно тигр перед прыжком, проник на территорию «предбанника».
Здесь поскрипывание досок раздавалось ещё громче и мушкетёр, прежде чем со звериным рыком вломиться в клозет и порешить врага, опытным взглядом оценил щеколду, явственно видную в просвете между косяком и дверью. Обычный брусок, к тому же не до конца накинутый, градусов под сорок пять. И дверь не так уж плотно прилегает… Решение пришло мгновенно. Острый и длинный клинок шпаги (которую д’Артаньян после «использования» не совал обратно в ножны и с которой даже не вытер полностью кровь) проник через тот самый «зазор» между косяком и дверью и поддел щеколду… И спустя мгновенье гасконец был уже лицом к лицу с сидящей на очке фигурой.
Он (в соответствии с благородным кодексом мушкетёров) собирался, не в пример предыдущей своей «расправе», дать врагу возможность (короткую, конечно) подготовиться к смерти. Всё-таки в такой вот гибели нет ничего хорошего… Но и особенно воли ему давать нельзя (кто знает, чем тот вооружился, идя, пардон, срать?) Может, и чем-то огнестрельным… Поэтому мушкетёр ворвался в сортир и мгновенно приставил остриё шпаги (вернее, остановил его) в дюйме от горла человека, сидящего перед ним. Но… Он ожидал чего угодно, только не этого.
Перед ним на деревянном возвышении, высоко подобрав юбки и широко расставив ноги в изумительных, последней моды, чулках и туфлях, сидела женщина восхитительной красоты, с распущенными волосами. Она сидела, подавшись корпусом вперёд и с явным напрягом на лице (видимо, не всё с физиологией шло гладко), собрав свои пышные юбки в комок и по возможности удерживая их на уровне талии (видимо, боялась запачкать). Поэтому её задняя часть была оголена и доступна взгляду постороннего, коим незваный гость, по сути, и являлся. Гасконец, несмотря на то, что сразу понял, несмотря на слабое освещение, кто перед ним, сумел по достоинству «оценить» эту красоту (в смысле, задницу – «передок» миледи был скрыт юбками). Где-то в промежности у него на мгновение даже сладко заныло, но вспомнив обо всём, он тут же подавил в себе все инстинкты. Он даже не подумал в тот момент, что такая женщина, как миледи, даже садясь по нужде, может иметь при себе пистолет… Он просто приставил (уже вплотную) остриё к горлу миледи, даже не пытаясь разгадать, какие чувства ту обуревают…
Миледи же в этот момент, вот странно, не испытала ничего похожего на тот животный ужас перед смертью, что был тогда, в старой голубятне. Тем более, что её организм был как раз занят заключительным этапом «освобождения». Она просто поняла, что на этот раз ей, кажется, действительно хана. Это слово она часто слышала из уст того самого русского гусара-драгуна и оно ей нравилось (особенно, когда она применяла его к своим врагам). А может, потому, что она, как истая француженка, любила все слова с ударением на последнем слоге… Как бы то ни было, она любила мысленно про себя повторять: «Хана тому-то и тому-то…» И это служило ей чем-то вроде заклинания, после которого всё сбывалось именно так, как она спланировала. Хотя и не всегда…
-«Д’Артаньяну хана…» - думала она, когда подсылала ему отравленное анжуйское вино ранее в трактире. Но тогда увы, сорвалось, вино выпил совершенно посторонний человек и хана пришла ему. А вот сейчас, судя по всему – ей.
Но нет, подумала миледи, нет… Бороться надо до последнего. Она на секунду даже перестала «бороться» с содержимым кишечника, хотя вытолкнуть оставалось уже совсем немного. И даже то, что она в таком виде находится перед мужчиной, меньше всего занимало её мысли. Как спастись? Даже в таком положении выход должен быть, он всегда есть… Хотя выражение лица гасконца и испачканный кровью клинок (и то, и другое миледи смогла оценить, несмотря на слабый свет, проникавший через щели с улицы, и кому принадлежала кровь, догадаться было нетрудно) – всё это не располагало к оптимизму…
Д’Артаньян между тем, сопоставив все реалии, пришёл в себя (такой встречи он не никак не планировал, хотя в глубине души и считал себя великим стратегом, способным предусмотреть абсолютно всё). Каким-то краем мозга он подумал о том, что «неподконтрольным» остался второй «телохранитель» миледи, судя по всему, отправившийся справлять нужду куда-то там в кусты. И, теоретически он мог, услышав шум и крики, ворваться сюда с оружием (в том числе огнестрельным) наперевес. Но об этом сейчас не хотелось думать…
Юноша-гасконец перевёл дух, стараясь унять бешеное сердцебиение и стук молоточков в висках.
-«Я прощаю тебе всё», - начал он без прелюдий. –«Прощаю мою разбитую жизнь, прощаю всё зло, которое ты причинила мне, моим друзьям и всему человечеству (обычно гасконец, как и все «вояки», не был склонен к таким высокопарным выражениям, но сейчас он воистину ощущал себя мессией!) Прощаю тебе твой союз с кардиналом, интриги против её величества королевы Анны Австрийской», - тут он снова перевёл дух, пришёл главный момент, - «но я не прощу тебе убийства моей несчастной возлюбленной, Констанции Бонасье. Ты умрёшь, падла!»
Последнее слово д’Артаньян позаимствовал у своего друга Атоса. Тот рассказывал ему в минуты откровений, что когда-то (как раз в период брака с той самой фурией, то есть миледи) он водил дружбу с одним русским офицером, наездами бывающим во Франции по разным делам, и тот обильно снабжал его русским выражениями и терминами, особенно направленными против врагов. «Падлой» же он особенно любил обзывать таковых… И Атос, который, хоть и был патриотом, но любил учиться всему новому, делился всем этим и со своими друзьями, и они перенимали опыт. Правда, Портос с Арамисом, которые были истыми французами, к тому же консерваторами и с трудом усваивали всё чужеродное, упорно произносили «падлу» с ударением на последнем слоге. Д’Артаньян помнил, как Портос, пронзая одного за другим сразу трёх врагов при сражении в Ля-Рошеле, произнёс (те ещё не успели упасть): -«Сдохните, падлы…» Д’Артаньян же был (в силу молодости, наверное) более способным учеником, к тому же почти боготворившим своего друга Атоса и старательно выучивал все привитые им термины и выражения именно в «должном» формате. В частности, «падлу» произносил как надо, с ударением на первом слоге.
-«Ты умрёшь…» - повторил он ещё раз. –«Молись, падла…»
Звериное выражение его лица не оставляло поводов для сомнений. В этот миг гасконец напрочь забыл все заветы Атоса насчёт суда и всего такого… Нет, он замочит эту тварь прямо в сортире, здесь и сейчас… Он вгляделся в её лицо, находящееся где-то в полуярде от него, надеясь увидеть в её глазах бездонный страх перед неотвратимым. Но…
Ответом на д’Артаньяновскую тираду было звучное «шлёп», прозвучавшее в наступившей тишине и зудении мух почти сюрреалистично. Хотя этот звук гораздо более соответствовал здешней обстановке, чем всё прочее происходящее тут. Миледи, наконец, избавилась от своего бремени и длинная, толстая «колбаса» из её попы плюхнулась в выгребную яму. Возможно, «смена окружающей обстановки» и помогла ей в этом в какой-то мере…
Д’Артаньян, конечно же, понял природу этого звука и, несмотря на всю его ненависть к миледи, первым его чувством было смущение. Кодекс воина не позволял ему злоупотреблять такими вещами и убивать человека в таком положении, тем более женщину, он не считал возможным. Хотя и того бездонного страха, что ожидал увидеть, он не прочёл в её глазах. Она смотрела прямо ему в глаза, но не испуганно, а словно сожалея о чём-то и сочувствуя ему… Да-да, именно так, словно зная о чём-то таком, чего сам гасконец не знал. –«Пистолета у неё при себе нет», - решил д’Артаньян. –«Единственное, где она может его прятать – в юбках или где-то за пазухой (а может, если опоясана, то за поясом за спиной?)» - военный опыт подсказывал гасконцу самые неожиданные и коварные варианты, -«но тогда она давно бы попыталась им воспользоваться. Я уже мог сто раз её убить за это время… Хотя… Может, выжидает момент и хочет усыпить мою бдительность? Надо быть очень осторожным… Или всё-таки пришить её прямо сейчас?» - мушкетёра раздирали сомнения и он не знал, как поступить.
Мысли же миледи в это время приняли совсем неожиданный (и для неё самой) оборот. Она умела перестраиваться на ходу. Этого обхитрить можно, тем более, что он, судя по всему, один. Она конечно, ни капли не надеялась на свою «охрану», тем более, что, судя по крови на шпаге, кто-то из них (а то и оба) уже на небесах. Она надеялась, как и всегда, на собственную хитрость. Конечно, это не добродетельный придурок Фельтон, но и не зверь граф де ля Фер, живущий, по её мнению, исключительно холодным разумом и вообще не имеющий эмоций. Сам сатана, одним словом… А этот к тому же сейчас переполнен гневом и страстями, которые, как известно, не лучшие спутники в таких ситуациях, и (это главное!) не собирается убивать её сразу. Хочет дать помучиться. Ну-ну… От бремени в животе (это было немаловажно!) она освободилась, срать больше не хотелось, мысли её прояснились и теперь надо было действовать.
-«Да, д’Артаньян», - промолвила миледи, на миг, словно бы в смертном горе, опустив глаза вниз и снова подняв их на юношу. –«Убейте меня, вы мне этим принесёте настоящее избавление. Я и сама подумывала последнее время о том, чтобы свести счёты с жизнью. Я не могу так больше жить…»
И, выдержав необходимую паузу, убедившись, что гасконец не собирается её убивать а, напротив, внимательно слушает (правда, не опуская шпаги), произнесла, вложив в реплику всю свою душу и талант актрисы:
-«Потому что я люблю вас, д’Артаньян…»
-«Что???...» - воистину, это был «день сюрпризов» для гасконца, считавшего в глубине души, что он уже, несмотря на юный возраст, повидал и познал в этой жизни всё и его ничем нельзя удивить. –«Да ты… Да вы… Да я сейчас… Вы вообще…» - кровь снова прилила к его вискам, застучали «молоточки» и он, ещё минуту назад обретший холодную уверенность и знание, что делать, вновь растерялся. Миледи же, наоборот, полностью «составила план действий» в уме и теперь, «гипнотизируя» врага, стоявшего перед ней, запустила кисти рук в складки юбок и тонкими пальчиками развязывала узел на поясе, которым действительно была перехвачена её талия. Только бы выдержал…
-«Да вы понимаете, что говорите??» - гасконец, наконец, с грехом пополам, обрёл способность здраво формулировать свои мысли и выражать их вслух, но почему-то теперь он не считал возможным обращаться к миледи на «ты», тем более с бранью, ему вдруг захотелось быть джентльменом. –«Вы, шпионка кардинала, мой враг и враг моих друзей, враг его и её величества, гнусная убийца, отравившая несчастную девушку – понимаете, о ком я говорю – вы смеете мне здесь», - он окинул гневным взглядом стены сортира и зудящих вокруг мух, словно говорить подобную чушь в этих стенах было особым преступлением (ха-ха!), - «вы смеете мне здесь такое говорить! Вы видно, Бога не боитесь вовсе!» - с последней фразой юноша понравился сам себе, вновь ощутив себя кем-то вроде мессии…
-«Я люблю вас», - нимало не смутясь, продолжала миледи, глядя в глаза гасконцу с той же поэтической грустинкой и переступив с ноги на ногу на очке (доски скрипнули). Вес тела она перенесла чуть назад, но свои манипуляции пальцами на уровне талии искусно скрывала. –«Я полюбила вас с первого взгляда, тогда, в Менге, помните? Судьбе было угодно сделать нас врагами», - с этой фразой уже миледи понравилась сама себе, вдохновение пришло к ней (в отличие от д’Артаньяна, который находился в полной растерянности), и она продолжала: -«Но это ничего не меняет… Я пыталась изгнать ваш образ из своей души всё это время, но ничего не могла с собой поделать. И Констанцию вашу я отравила исключительно из ревности… Я понимала, что, пока она жива, мне не занять места в вашем сердце. И надеялась, что рано или поздно мы сможем с вами объясниться… Вот видите – только сейчас получилось…» - и она с поистине поэтической грустью окинула взглядом стены сортира и гудевших вокруг мух.
-«А меня?» - не сдавался д’Артаньян. –«Вы пытались отравить меня самого, тогда, в трактире, помните? Только вместо меня погиб бедняга Бризмон!»
-«Это не я!» - широко раскрытые глаза миледи, которыми она уставилась на д’Артаньяна, казалось, были полны ужаса, на самом же деле это всё, конечно же, было искусной игрой. –«Это всё он – граф Рошфор! Или ещё кто-то из приспешников кардинала Ришелье… Вы с вашими друзьями стоите на пути его планов и очень рискуете… Кстати, я давно хотела вас предупредить о грозящей вам опасности. Хотя вы всё равно бы мне не поверили, вы же считаете меня своим врагом…» - она горестно покачала головой, при этом подавшись корпусом вперёд и чуть привстав – этого движения хватило для того, чтобы пояс окончательно развязался и враг, стоявший перед ней, этого не заметил.
-«Вы вольны в том, чтобы убить меня», - продолжала миледи с пафосом, впрочем, стараясь не переигрывать, - но об одном одолжении я всё же хочу вас попросить…»
-«О каком же, сударыня?», - гасконец, казалось, совершенно утратил контроль над ситуацией и совершенно не понимал, что ему делать.
-«Не могли бы вы, сударь, подать мне – во-о-он там, за вашей спиной, на стенке, в кармашке – бумагу, лучше несколько листочков», - и она лукаво, почти игриво глянула в глаза гасконцу, который вообще офигел вконец и находился в полном ступоре. –«Думаю, мне не надо вам объяснять, зачем… Я уж даже не смею просить вас отвернуться, когда…» - она смущённо отвела взгляд, но всё было понятно и без слов. –«Но если вы джентльмен, вы, конечно же отвернётесь, я извините за вульгарность, зад подотру… А потом – делайте, что хотите…»
Совершенно потерянный, юноша, словно загнанный «речью» миледи в какой-то гипнотический транс, обернулся к двери сортира и к кармашку, действительно прикреплённому к стене, в котором была пачка серых листков, служащих для известной всем гигиенической процедуры. И опустил при этом шпагу к полу…
Он и не догадывался о событиях, происшедших в последние пять-десять минут…

Атос в сопровождении своего спутника в чёрном плаще подъехал к условленному месту в одном лье от деревни Ангенгем. Ехали они от трактира где-то час без малого и за это время выпитое там анжуйское вино понемногу, всё сильнее и сильнее, давило на мочевой пузырь бравого мушкетёра. Он уже жалел, что принял внутрь столько жидкости, особенно столь немилой ему. «Гвардейский напиток», как он его называл… По дороге он не раз и не два был недалёк от того, чтобы соскочить с коня и облегчиться, но ехали они, словно по насмешке судьбы, через населённые пункты и Атос, как истый мушкетёр войск его величества (тем более бывший граф!) не считал возможным делать это на виду у простолюдинов; это могло его скомпрометировать по-настоящему… К тому же, как подсказывал ему кодекс воина, «надо поторапливаться». Зная своего друга д’Артаньяна, он мучился сомнениями. Как бы тот ненужной инициативы не проявил… И они поспешали (человек в плаще следовал за ним, как привязанный), сначала перейдя на рысь, а затем и на галоп. И вот, наконец, «место встречи»…
Они все хорошо знали эти места и заранее условились, где каждый из них должен был находиться. Прежде всего Атос, дав знак человеку в чёрном плаще оставаться поодаль, подъехал к тому месту, где должен был «базироваться» его лучший друг, д’Артаньян. Условным свистом он позвал его, вперив взгляд в растущий неподалёку кустарник, за которым, по идее, должен был находиться гасконец вместе со своей лошадью. Но никто не вышел на свист, Атос услышал только храп лошади и переступание копыт по траве (на всех коней всадники надели намордники, чтобы те не ржали). Тогда Атос, терзаемый смутными предчувствиями (даже физиологические позывы отошли на второй план!), соскочил с коня, потянулся к ножнам, чтобы обнажить шпагу (но в последний момент, передумав, вытащил пистолет) и, соблюдая все меры предосторожности, пешком направился за кусты. И увидел там одну только лошадь д’Артаньяна…
Чувство тревоги охватило Атоса. Он посмотрел внимательно на траву, но ни пятен крови, ни примятостей либо следов волочения на траве не увидел. Ну, уже легче… Он вернулся назад, отошёл к деревьям, находящимся в пятидесяти ярдах и свистом вызвал к себе своего слугу Гримо (тот должен был находиться за другими кустами). Гримо тут же выехал на лошади из-за кустов. Жестом, который был знаком только им двоим, Атос разрешил своему слуге говорить. Как известно, в обыденной жизни он ему этого не дозволял.
-«Где господин д’Артаньян?» - спросил Атос Гримо таким тоном, словно доселе поручал тому лично охранять своего друга и неусыпно следить за ним.
-«Не знаю, мой господин», - Гримо был сама вышколенность и исполнительность… Он сказал нам всем ждать вас, и мы рассредоточились, как и договаривались. Но мне показалось, что он что-то задумал. Лицо у него было такое…»
-«Какое?» - грозный взгляд Атоса словно пронзал слугу. Гнев его был усилен вновь прихлынувшими физиологическими позывами. Но он не считал возможным при слуге их обнаруживать. Тем более – оправляться в его присутствии.
-«Ну, это… Бешеное», - Гримо опустил глаза вниз. -«И голос дрожал… Я ещё подумал, не замышляет ли он чего своего… Поэтому после, когда господин д’Артаньян отъехал, я так, иногда, поглядывал вон на тот холм», - он мотнул головой, впрочем и так всё было ясно. –«И случайно увидел, как господин д’Артаньян на него взбирается. Мы ведь не договаривались так, правда, господин Атос?» (Атос сейчас пропустил мимо ушей подобное обращение, в обычной жизни он велел Гримо называть себя исключительно «мой господин»…)
И Атос всё понял. Что медлить нельзя. И даже оправляться сейчас некогда, есть дела более срочные. Он взобрался на холм, как и д’Артаньян, соблюдая все меры конспирации, несмотря на переполненный мочевой пузырь и волнение за своего друга, и, глянув с холма вниз, тут же увидел привязанных около одного из домов трёх лошадей. Атос, в отличие от д’Артаньяна, не знал масть лошади миледи, но он и без того всё понял. Через минуту Атос был внизу.
-«Собирай всех, и – к дороге», - приказал он Гримо. –«По одному, гуськом, на том расстоянии, как условлено. Услышите выстрелы или мой сигнал», - имелся в виду, конечно же, свист, - мчитесь все галопом к деревне, к тому дому, где привязаны три лошади, третий от поля», - он махнул рукой в сторону поля, находившегося за деревенькой, с той же стороны к дому пробирался и гасконец.
И он, снова взобравшись на холм, абсолютно тем же путём, что же и его друг, обогнул деревеньку и со стороны поля приблизился к домам. Так и не справив нужду… Чувство долга для Атоса было прежде всего, хотя писать хотелось невероятно. Но сейчас, к тому же, опасность грозила его лучшему другу. Смертельная опасность… Он это чувствовал. И не ошибался…

Д’Артаньян, словно заворожённый, вынул из кармашка на стене пачку серых листков (заведомо в большем количестве, чем надо было, такой пачки хватило бы, чтобы подтереться целому взводу, но сейчас гасконец не способен был мыслить рационально, всё происходящее словно загипнотизировало его) и подал эту пачку миледи. Та, расставив ноги в туфлях ещё шире (пояс за то время, пока юноша доставал бумагу, она успела выдернуть из складок платья и, скомкав, сжимала его в руке), приподнялась и, подобрав платье ещё выше, нисколько не стесняясь, оголила свой округлый, изящный зад и бёдра, подавшись вперёд. О, как она была прекрасна и эротична в этой позе! Гасконец с трудом подавил в себе очередной шквал бешеного, животного влечения… И это не укрылось от миледи.
Другой рукой, не занятой поясом, она (с пленительной улыбкой) приняла у гасконца пачку серых листков. И взглянула, словно бы с молчаливым укором, в глаза юноше, словно бы говоря этим взглядом: -«Ну что, может, всё-таки отвернёшься? Будь уж джентльменом до конца…»
И д’Артаньян отвернулся к боковой стене сортира, что и было нужно миледи.
Словно кошка, она соскочила с деревянного возвышения, отшвырнув вручённую пачку листков и поддёрнув при этом юбки чуть не до подбородка, только чтобы не заслонять себе обзор… И саданула стоявшего к ней спиной гасконца коленом в область поясницы… Этому приёму её научил в своё время один из её многочисленных «поклонников» мужского пола, за что она ему была очень благодарна. В конце концов, не шпагой и пистолетом едиными жив боец… И однажды это умение ей пригодилось, когда в одном из поселковых городов Франции ей пришлось отбиваться от одинокого полупьяного насильника, подкравшегося со спины и обхватившего её сзади. Тогда она (правда, находясь в «боевом» наряде, шароварах и сапогах) вывернулась из его «объятий» и припечатала ему коленом в печень капитально, добавив после ему, упавшему и с глазами навыкате, сапогом в челюсть. Сейчас же она, судя по всему, угодила д’Артаньяну, стоявшему вполоборота к ней, по почкам… А может, по позвоночнику? Как бы то ни было, удар получился качественный. Со стороны это, наверное, было бы тем ещё зрелищем: женщина с высоко поднятыми юбками, голым задом и стройными, хоть и полными ногами в чулках и туфлях, наносит удар высоко задранным коленом…
Юноша-гасконец вскрикнул и колени его подогнулись. Он стал заваливаться на стену, ту самую, к которой стоял лицом. Миледи же, не теряя ни секунды, выпростала из кулака пояс (тот был добротным, кожаным… «Только бы выдержал!») и, собрав все силы своего, хоть и не слабого, но всё же хрупкого женственного тела, впечатала юношу (который также особо мускулистым телосложением не отличался) своим корпусом в стену… После чего, ухватив пояс за разные концы руками, накинула этот пояс ему на шею… Перехлестнув, проще говоря, поменяв местами концы пояса в руках, она со всей силой, на которую была способна, потянула их в разные стороны и на себя одновременно. Образовавшейся петлёй она душила гасконца, при этом буквально вдавливая его голым коленом в стену… О, Боже, дай мне сил!» - молила она и, похоже, «чаша весов» стала клониться в её сторону. Д’Артаньян, в первые моменты схватившийся за петлю на своём горле (шпага выпала у него из рук после удара по почкам) и пытавшийся эту петлю ослабить, медленно оседал на пол и хрипел всё громче и бессильнее. Голова его откинулась назад и колени подогнулись. Умом д’Артаньян понимал, что нарвался на очередную хитрость миледи, но также понимал, что уже поздно. Постепенно руки его соскользнули с петли на шее, он пытался повернуться, но у него ничего не получилось, столь надёжно «припечатала» его к стенке миледи. Если бы он был способен мыслить здраво, он бы вспомнил, что сбоку, на поясе, у него имеется пистолет, но сознание и разум постепенно покидали его. Да и не смог бы он его в таком положении пустить в ход… Перед глазами плясали кровавые мальчики и воин, успев подумать что-то вроде: -«Чудны дела твои, Господи! Стольких врагов уже сам перехитрил и погубил, а от рук этой вот засранки погибаю!» - опустился на колени, бессильно уперевшись руками в щербатую стену и откинув голову назад. Как вдруг…

Жорж, второй «телохранитель» миледи, справил нужду в кустах и, с довольным видом потряся своим «хозяйством», заправил его в штаны. После чего не торопясь, вразвалку направился на то место, где его ждала выпивка и друг Франсуа. По дороге он кинул взгляд через весь участок в сторону сортира и на мгновенье ему показалось, что оттуда доносятся какие-то крики и шум, вроде как треск и звуки ударов… Прислушался… Но нет. Тихо вроде. Показалось…
Он был немало удивлён, когда, вернувшись на место, застал там друга Франсуа, лежащего на траве лицом вниз и недвижимого. Рядом с недопитой бутылкой… Он нетвёрдым шагом подошёл к нему, всё ещё не осознавая происходящего и, вначале, несмело потрогав лежащего друга за плечо и не получив никакой реакции, перевернул его на спину… Глаза Франсуа были неподвижно уставлены в небо и взгляд был полностью остекленевшим. Впрочем Жорж не успел испытать никаких чувств, так как что-то твёрдое и продолговатое сзади осторожно (почти уважительно!) похлопало его по плечу… Это, конечно же, был клинок шпаги Атоса, пробравшегося сюда абсолютно тем же «маршрутом», что и ранее его друг. Военный опыт у всех одинаков…
Жорж, как и до этого Франсуа, даже не успел испугаться. Он, словно заворожённый, поднялся с корточек и посмотрел в лицо Атосу, который смотрел на него без всякого «зверства», наоборот, скорее, с укоризной и сожалением. И взгляд этот говорил: -«Извини, дружище, понимаю, что ты не при делах… Но – на войне как на войне…»
Больше Жорж ничего не смог осознать, почувствовав смертельное железо в сердце. И, пронзённый шпагой Атоса, рухнул на траву рядом с Франсуа. Атос, как и его друг раньше, вытер клинок об одежду Жоржа и тут услышал издали (определённо со стороны туалета, обнесённого «плющевой» оградой) какие-то крики и, кажется, звуки ударов.
Атос издал крик, смешанный со стоном и со шпагой наперевес (вновь загнав внутрь желание облегчиться – давление на мочевой пузырь уже зашкалило за все мыслимые пределы!) бросился к туалету…

Миледи душила д’Артаньяна и чувствовала, что близка к победе. Тот уже практически не сопротивлялся. Но миледи привыкла доводить все дела до конца и, когда гасконец опустился на колени, с новым приливом сил потянула кожаный пояс за разные концы, словно намереваясь выдавить этим поясом из несчастного юноши последние остатки жизни, и вдавила при этом его обмякшее тело  в стену уже каблуком, нажимая ему в область лопаток. Злобная радость, всегда приходившая к ней в минуты таких «побед», заполонила её сердце. Она пребывала в трансе, в эйфории… Из которой её «вернул на землю» спокойный, хотя и слегка подрагивающий голос за спиной:
-«Сударыня!..»
Такое обращение, вкупе со всеми обстоятельствами, тем более в стенах сортира, звучало сюрреалистически… Но главное – голос. Миледи не надо было оборачиваться, чтобы его узнать. Этот голос мог принадлежать только одному человеку. Которого она смертельно боялась…
И, ещё до того, как она обернулась, концы пояса выпали у неё из рук. Тело д’Артаньяна завалилось на бок, но он был жив. Это Атос успел заметить. Хоть юноша и хрипел, держась руками за горло, хоть и взгляд его, когда он перевалился на бок, напоминал взгляд чудом спасённого утопленника, а на шее явственно проступил след от петли – но он был жив, а это главное… И Атос, держа в одной руке шпагу (она была, как и шпага д’Артаньяна, со следами крови), не сводя ледяного взгляда с бывшей супруги, которая всё ещё (уже с абсолютно другим выражением лица, мёртвенно-бледным, в котором уже не было никакой надежды), поднял с пола тот самый пояс и рывком за одежду опрокинул миледи на то самое деревянное возвышение, на котором та ещё недавно сидела. Шпага в руке мешала и Атос воткнул её в пол, затем соединил тонкие нежные руки миледи за её спиной и умело скрутил их поясом так, что освободиться от этих узлов не мог бы никто. После чего довольно бесцеремонно опрокинул её ногой на своего друга, ворочающегося на полу и возвращающегося к жизни, и повернулся к дырке в том самом возвышении. Словно исполнив свой долг и получив право «поддаться слабостям», он охнул и, извиваясь, стал вытаскивать всё, что полагается для отправления малой нужды. И, как только ему это удалось, в течение неизмеримо долгого времени приходивший постепенно в себя д’Артаньян и лежащая на нём лицом вниз со связанными за спиной руками миледи слушали скворчание струи, с диким напором извергающегося из организма бравого мушкетёра в выгребную яму.
Но наконец Атос закончил «процесс» и перевёл дух.
-«О, д’Артаньян, друг мой!» - вскричал он уже совершенно буднично и почти радостно, словно и не было всего происходящего доселе. –«Клянусь вам, что никогда в жизни больше не буду употреблять анжуйское вино! Это адский напиток, поверьте… Недаром его так любят эти уроды, гвардейцы его преосвященства! Конечно, оно придаёт определённый тонус, особенно перед тем, что нам с вами сейчас предстоит…» - и он перевёл дух. –«Вы представляете, какие-то там две трети графина – и уже караул… Вот что значит – халява. Не поверите, заехал по дороге в один трактир, а там вино, словно специально для меня приготовлено, трактирщик сказал, дама какая-то недопила…» (Миледи, лежащая лицом вниз, прекрасно всё осознала и сопоставила – да, воистину судьба; перед смертью – теперь она не сомневалась, что та близка - они с бывшим мужем разделили графин анжуйского вина на двоих, сами о том не подозревая… Словно кубок смерти распили…) Только Атос, в отличие от неё, не знал об этом.
А Атос продолжал, даже не глядя в сторону лежащих на полу д’Артаньяна и миледи:
-«В прежние мушкетёрские времена, друг мой, я бы и вдвое больше мог выпить и донести, пардон, докуда угодно», - говорил он, словно хвастаясь перед самим собой. (Миледи же, лежащей тут же, для него в этот момент словно вообще не существовало…) -«Но увы – если для мушкетёра Атоса такое количество вина было бы слишком мало, то для графа де ля Фер, коим я всё чаще чувствую себя в последнее время – слишком много…»
И, закончив свою тираду, он, взглянув в сторону друга, почти буднично спросил:
-«Ну а вы как тут, друг мой? Я видел, эта фурия доставила вам некоторые неприятности?»
-«Да ерунда,» - сказал гасконец, выбравшись наконец из-под тела миледи, которая рухнула на пол боком, будучи в сознании, но деморализованная полностью. –«В принципе, я и сам бы справился… Но всё равно, друг мой, вы появились вовремя…»
Атос ничего на это не ответил и, выдернув окровавленную шпагу из пола, вышел из сортира, а затем и из «предбанника» на улицу. И сперва вытащил из-за пояса пистолет, но, подумав, снова заткнул его обратно. После чего громко и пронзительно свистнул, обернувшись в сторону леса. Прислушался… И, когда в тишине, царившей вокруг, услышал топот скачущих лошадей, удовлетворённо присел на траву и стал тщательно вытирать клинок шпаги листами лопухов, растущих тут в изобилии…

Д’Артаньян вытащил миледи, находившуюся в сознании, на свет. Несмотря ни на что, деликатно, насколько это было возможно. Опустив ей юбки, которые у неё, когда Атос, связав ей руки, опрокинул на пол (вернее, на д’Артаньяна) так и оставались задранными. Атос тогда по понятным причинам слишком торопился и не уделил внимания такой «мелочи». Д’Артаньян же, уже окончательно пришедший в себя, хоть и перхая, и кашляя, успел заметить раскиданные по всему туалету те самые листки туалетной бумаги, которыми миледи, судя по всему, так и не успела подтереться. Отвлекли более важные задачи…
Миледи уже отринула всю свою актёрскую игру и взирала на гасконца (как, впрочем, и на Атоса, и на всех остальных, прибывших «на участок»), глазами, полными бессильной ярости. Конвоируемая д’Артаньяном, она вместе со всеми переместилась в дом. «Всеми», кроме них, были лорд Винтер, Портос и Арамис. Последними вошли Атос со своим спутником, человеком в плаще, которые несколько минут что-то обсуждали на улице. И все, словно по команде, обернулись в сторону спутника Атоса, для чего была причина. На человеке вместо чёрного плаща, в котором он был до этого, теперь был красный плащ! Только лицо он старательно, как и до этого, прятал под маской. Но никто не задал ни единого вопроса…
Слуг мушкетёры выставили в качестве часовых «по периметру» участка. Впрочем, вокруг было такое безлюдье и тишина, что, казалось, жизнь вокруг вымерла. И такая обстановка как нельзя лучше соответствовала приближающейся «акции»… Но - осторожность никогда никому не мешала…
Чтобы случайный наблюдатель с улицы не смог увидеть тела Франсуа и Жоржа, их перетащили в сарай и уложили рядом с подполом, накрыв их тем самым ковром, которым раньше был прикрыт ход туда. При этом все смогли увидеть и оценить «винные запасы» хозяина…
И вот, наконец, всё было готово к «процедуре».

Отредактировано Cabaliero (08-09-2019 22:26:44)

0

3

Миледи сидела со связанными по-прежнему за спиной руками на стуле в углу комнаты. Остальные расположились кто где: д’Артаньян с Портосом и Арамисом на диване, на котором полчаса назад «релаксировала» миледи, лорд Винтер и Атос – за столом, на котором горела керосиновая лампа. Все словно «скучковались», собрались недалеко друг от друга и только человек в красном плаще и маске составлял исключение. Он сел на стул в дальнем углу комнаты, уставясь в пол и, казалось, не имел никакого отношения к происходящим в комнате событиям…
-«Сударыня», - сказал Атос, находившийся на своём стуле ближе всех к миледи. –«Верно ли, что вы и есть Шарлотта Баксон, которую звали сначала графиней де Ла Фер, а потом леди Винтер, баронессой Шеффилд?
-«Это я, это я!» - пролепетала та вне себя от ужаса. –«Чего вы от меня хотите?»
-«Мы хотим судить вас за ваши  преступления», - сказал Атос. –«Вы вольны защищаться; оправдывайтесь, если можете...  Господин д'Артаньян, вам первому обвинять».
Д'Артаньян вышел вперед.
-«Перед богом  и людьми», -начал  он,-«обвиняю эту женщину в том, что она отравила Констанцию Бонасье, скончавшуюся в Бетюнском монастыре!»
Он обернулся к Портосу и Арамису.
-«Мы свидетельствуем это», - сказали вместе оба мушкетера.
Д'Артаньян продолжал:
-«Перед богом и людьми обвиняю эту женщину  в  том, что она покушалась отравить меня  самого, подмешав яд в вино, которое она прислала мне из Виллеруа с подложным письмом, желая  уверить,  что это вино -  подарок моих друзей! Бог спас  меня, но вместо меня  умер другой  человек, которого звали Бризмоном».
-«Мы свидетельствуем это, - сказали Портос и Арамис.
-«Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она подстрекала меня  убить графа де Варда, и, так как здесь нет никого, кто мог  бы засвидетельствовать  истинность этого обвинения, я сам ее свидетельствую! Я кончил».
Д'Артаньян  вместе  с  Портосом  и  Арамисом перешел на  другую сторону комнаты.
-«Ваша очередь, милорд!» - сказал Атос.
Барон вышел вперед.
-«Перед  богом и людьми», - заговорил он, -«обвиняю эту  женщину  в том, что по ее наущению убит герцог Бекингэм!»
-«Герцог Бекингэм убит?!» - в один голос воскликнули все присутствующие.
-«Да, - сказал  барон, - убит!  Получив ваше письмо, в  котором вы меня предостерегали, я  велел арестовать эту женщину  и поручил стеречь ее одному верному и  преданному мне человеку. Она  совратила  его, вложила  ему в руку кинжал,  подговорила  его  убить герцога, и, быть может, как раз в настоящую минуту Фельтон поплатился головой за преступление этой фурии...»
Судьи невольно  содрогнулись  при разоблачении  этих еще  неведомых  им злодеяний.
-«Это еще не всё», - продолжал  лорд  Винтер. –«Мой брат, который сделал вас своей наследницей, умер, прохворав всего три часа, от странной болезни, от которой по всему телу идут синеватые пятна. Сестра, от чего умер ваш муж?»
-«Какой ужас!» - вскричали Портос и Арамис.
-«Убийца  Бекингэма, убийца  Фельтона,  убийца моего брата, я требую правосудия и объявляю, что если я не добьюсь его, то совершу его сам!»
Лорд Винтер отошел и стал рядом с д'Артаньяном.
Миледи  уронила голову на грудь и силилась собраться с мыслями, путавшимися от смертельного страха. Ярость и уверенность в себе, сопровождавшие её, когда она душила д’Артаньяна в туалете, улетучились и остался один леденящий, пронизывающий ужас. Кроме того, дискомфорт усугублялся ещё одним обстоятельством. Анжуйское вино, выпитое ранее и ничем в течение этого времени не напоминавшее о себе, словно бы «проснулось» от рассказа Атоса там, в туалете, и теперь давило на мочевой пузырь так, что ни о чём другом думать было невозможно. Но она сумела загнать боль вглубь и внимательно слушала говоривших, избегая смотреть им в глаза.
-«Теперь моя  очередь...» - сказал Атос и задрожал, как дрожит лев при виде змеи, -«моя очередь. Я  женился на  этой женщине, когда она была совсем юной девушкой, женился против воли всей моей семьи. Я дал ей богатство, дал ей свое имя, и однажды я обнаружил, что эта женщина заклеймена: она отмечена клеймом в виде лилии на левом плече».
-«О!» - воскликнула миледи и встала, так было легче терпеть. –«Ручаюсь, что не найдется тот суд, который произвёл надо мной этот гнусный приговор! Ручаюсь, что не найдется тот, кто его выполнил!»
-«Замолчите!» - произнес чей-то голос. –«На это отвечу я!»
Человек в красном плаще встал со своего стула в углу комнаты и вышел вперед.
-«Кто это, кто это?» -  вскричала миледи и снова плюхнулась на стул, задыхаясь от страха; волосы её распустились и зашевелились над помертвевшим лицом, точно живые.
Глаза всех  обратились на этого человека: никто, кроме  Атоса, не  знал его. Да и  сам Атос глядел на него с тем же изумлением, как и все остальные, недоумевая, каким  образом  этот человек мог оказаться причастным  к ужасной драме, развязка которой совершалась в эту минуту.
Медленным, торжественным шагом подойдя к миледи  на расстояние двух ярдов, незнакомец снял с себя маску.
Миледи некоторое время с возрастающим ужасом смотрела на бледное лицо, обрамлённое  черными  волосами  и  бакенбардами  и  хранившее  бесстрастное, ледяное спокойствие, потом вдруг вскочила и сделала шаг к стене. Никто даже не шевельнулся, все понимали, что бежать миледи некуда и это был всего лишь акт испуга.
-«Нет-нет!» - вырвалось у нее. –«Нет! Это адское  видение! Это не он!.. Помогите! Помогите! - закричала она хриплым голосом и  обернулась к стене, точно желая руками раздвинуть ее и укрыться в ней.
-«Да кто же вы?» - воскликнули все свидетели этой сцены.
-«Спросите у  этой женщины», - сказал человек в красном плаще. –«Вы сами видите, она меня узнала».
-«Лилльский палач! Лилльский  палач»!  - выкрикивала миледи, обезумев от страха и цепляясь руками за стену, чтобы не упасть.
Все отступили, и человек в красном плаще остался один посреди комнаты.
-«О, пощадите, пощадите, простите меня!» - кричала презренная женщина, упав на колени.
Незнакомец подождал, пока водворилось молчание.
-«Я вам говорил, что она меня узнала!» - сказал он. - Да, я палач города Лилля, и вот моя история.
Все, не отрываясь, смотрели на этого человека, с тревожным нетерпением ожидая, что он скажет.
-«Эта молодая женщина была когда-то столь же красивой молодой девушкой. Она была монахиней Тамплемарского монастыря бенедиктинок. Молодой священник, простосердечный и глубоко верующий, отправлял службы в церкви этого монастыря. Она  задумала совратить его, и это ей удалось: она могла бы совратить святого.
Принятые ими монашеские обеты были священны и нерушимы. Их связь не могла  быть  долговечной - рано или поздно она должна  была  погубить  их. Молодая монахиня уговорила своего любовника покинуть те края, но для того, чтобы уехать оттуда, чтобы скрыться вдвоем, перебраться в другую часть Франции, где они могли бы жить спокойно, ибо никто бы их там не знал, нужны были деньги, а ни у того, ни у другого их не было. Священник украл священные сосуды  и продал их;  но  в ту  минуту, когда  любовники  готовились  вместе уехать, их задержали.
Неделю спустя она обольстила сына тюремщика и бежала.  Священник  был приговорен к десяти годам заключения  в кандалах и к клейму. Я был палачом города  Лилля, как подтверждает эта  женщина. Моей обязанностью было заклеймить виновного, а виновный, господа, был мой брат!
Тогда я поклялся, что  эта женщина, которая его погубила, которая была больше чем его сообщницей, ибо она толкнула его на преступление, по меньшей мере  разделит с ним наказание. Я догадывался, где она укрывается, выследил её, застиг, связал и наложил такое же клеймо, какое  я наложил на моего брата.
На другой день после моего возвращения в Лилль брату моему тоже удалось бежать из  тюрьмы. Меня  обвинили  в пособничестве и приговорили к тюремному заключению  до  тех пор, пока беглец не отдаст себя  в руки властей. Бедный брат не знал об этом приговоре. Он опять сошелся с этой женщиной: они вместе бежали  в Берри, и там ему удалось  получить  небольшой  приход. Эта женщина выдавала себя за его сестру.
Вельможа,  во владениях которого была расположена  приходская церковь, увидел эту мнимую сестру и влюбился  в нее, влюбился  до такой степени, что предложил ей стать его  женой. Тогда она бросила того, кого уже  погубила, ради того, кого должна была погубить, и сделалась графиней де Ла Фер...
Все перевели взгляд на Атоса, настоящее  имя которого было граф де Ла Фер, и Атос кивком головы подтвердил, что все сказанное палачом - правда.
-«Тогда», - продолжал палач, - мой бедный брат, впав в безумное отчаяние и решив избавиться  от  жизни, которую эта женщина лишила и чести и счастья, вернулся в Лилль. Узнав о том,  что я  отбываю вместо него заключение, он добровольно  явился в тюрьму  и в  тот же вечер повесился на дверце отдушины своей темницы.
Впрочем,  надо отдать справедливость: осудившие  меня власти сдержали слово. Как  только  личность  самоубийцы была  установлена, мне  возвратили свободу.
Вот преступление, в котором я ее обвиняю, вот за что она заклеймена!»
-«Господин д'Артаньян», - начал Атос, -«какого наказания требуете вы для этой женщины?»
-«Смертной казни», - ответил д'Артаньян.
-«Милорд Винтер, какого наказания требуете вы для этой женщины?»
-«Смертной казни», - ответил лорд Винтер.
-«Господин Портос и  господин  Арамис, вы судьи этой женщины: к  какому наказанию присуждаете вы её?»
-«К смертной казни», - глухим голосом ответили оба мушкетера.
Миледи испустила отчаянный вопль и на коленях проползла несколько шагов к своим судьям. Впрочем, это было не столько актом отчаяния, сколько опять-таки стремлением облегчить давление на мочевой пузырь. Не имея возможности держаться там рукой, она, по крайней мере, могла подобрать ноги под себя и стиснуть их.
Атос поднял руку.
-«Шарлотта Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер», -произнёс он, -«ваши злодеяния переполнили меру терпения людей на земле и Бога на небе. Если вы знаете какую-нибудь молитву, прочитайте ее, ибо вы осуждены и умрёте».
Услышав  эти  слова, не оставлявшие ей ни малейшей надежды, миледи поднялась, выпрямилась  во  весь  рост и хотела что-то сказать, но силы изменили ей: она почувствовала, что властная, неумолимая рука схватила ее за волосы и повлекла так же бесповоротно, как рок влечет человека. Впрочем, нет худа без добра, под влиянием неотвратимого приговора она словно переместилась в другое измерение и моча, угрожающая вырваться наружу, вновь куда-то отхлынула. Что-то вроде спокойствия, смирения перед неизбежным овладело ею. И она пошла вперёд, повинуясь единому кивку головами всех присутствующих, в направлении выхода. Тут она почувствовала ещё один дискомфорт, которого доселе не замечала. Незначительный (особенно на фоне всех прочих обстоятельств!), но неприятный.
Задница у неё, как полчаса назад проницательно отметил про себя чуть не задушенный ею д’Артаньян, и в самом деле оставалась не подтёртой. И при ходьбе, когда ягодицы, как и у любого человека, стали слегка тереться друг о друга (впрочем, в реальной жизни люди этого не замечают, но все после посещения туалета «по-большому» зад всё же предпочитают вытирать!), так вот, в области ануса миледи теперь ощущала противную склизкость… Но обнародовать данный факт она не решилась, и вышла из домика…
Лорд Винтер, д'Артаньян, Атос, Портос, и Арамис вышли вслед за ней. Палач вышел последним, потушив лампу на столе.
Свистом Атос позвал всех четверых слуг, карауливших дом и препоручил миледи им под охрану. С ними же остались палач и лорд Винтер. Сами же мушкетёры вчетвером направились в сторону сарая, где лежали тела двух незадачливых «телохранителей», и несколько минут пребывали там. После чего вышли оттуда, притворив наглухо дверь. На плече Портоса болтался мешок, которого с ним раньше не было. При ходьбе мешок издавал прямо-таки волшебный, переливчатый звон. Мушкетёры решили «позаимствовать» часть запасов из винного погреба хозяина, решив, что ни к чему одному человеку столько спиртного…

Сгустились сумерки; ущерблённая луна, изредка выглядывавшая из-за проходящих туч, всходила за городком Армантьер, и в её тусклом свете обрисовывались тёмные очертания домов и остов высокой ажурной колокольни. Впереди Лис катила  свои  воды, в лунном свете походившие на поток расплавленного свинца, а на другом берегу реки виднелись черные купы  деревьев, выделявшиеся на мрачном небе, затянутом большими тучами, которые, ранее чередовавшиеся с ясным небом, теперь застлали плотно всё небо, словно предчувствуя грядущие события… И луна постепенно исчезла. Всадники с трудом на расстоянии узнавали друг друга…
Когда все пришли на берег реки, палач подошел к миледи и начал вязать ей ноги (руки у неё и так уже были связаны её же поясом, коим она пыталась придушить д’Артаньяна).
Тогда она нарушила молчание и воскликнула:
-«Вы трусы, вы жалкие  убийцы! Вас собралось десять мужчин, чтобы убить одну женщину! Берегитесь! Если мне не придут на помощь, то за меня отомстят!»
-«Вы не женщина», - холодно ответил Атос, - вы не человек - вы демон, вырвавшийся из ада, и мы заставим вас туда вернуться!»
-«О добродетельные господа», -сказала миледи, -«имейте в виду, что тот, кто тронет волосок на моей голове, в свою очередь будет убийцей!»
-«Палач может убивать и не быть при этом убийцей, сударыня», - возразил человек в красном  плаще, ударяя по своему широкому мечу, который ранее не обнародовал перед остальными, а теперь вытащил из заплечного мешка. –«Он последний судья, и только. Nachrichter, как говорят наши соседи – немцы».
И так как, произнося эти  слова, он связывал ее, миледи испустила дикий крик, который  мрачно и странно  прозвучал в ночной тишине и замер в глубине леса.
-«Но если я виновна, если  я совершила преступления, в которых  вы меня обвиняете», -  рычала миледи, -  то отведите меня в суд! Вы ведь не судьи, чтобы судить меня и выносить мне приговор!»
-«Я предлагал вам Тайберн», -сказал лорд Винтер, - «отчего же вы не захотели?»
-«Потому что я не хочу умирать!» - воскликнула миледи, пытаясь вырваться из рук палача. –«Потому что я слишком молода, чтобы умереть!»
-«Женщина, которую вы отравили в Бетюне, была еще моложе вас, сударыня, и, однако, она умерла», - сказал д'Артаньян.
-«Я поступлю в монастырь, я сделаюсь монахиней...» - продолжала миледи. Моча, отступившая ранее, снова напомнила о себе, и плотину снова грозила «прорвать». Теперь ещё и от страха, который накатил с новой силой.
-«Вы уже  были в монастыре», - возразил  палач, - «и ушли  оттуда, чтобы погубить моего брата».
Миледи в ужасе вскрикнула и упала на колени, сгруппировавшись. Это снова было не столько попыткой вызвать жалость у своих палачей, сколько актом «спасения от позора», потому что на этот раз (под влиянием одновременно и страха, и переполнения мочевого пузыря) сфинктер сдался окончательно…
И – горячая струя, обжигающая бёдра и пропитывающая юбки, собранные между ног…
Всё же эти самые пышные одеяния и «сгруппированная поза» вкупе с чудовищным усилием воли позволили сдержать «процесс», хотя юбки промокли основательно. В темноте этого, слава Богу, никому не было видно. Но ощущения, которые она испытала при этом, напомнили ей события в старой голубятне, а после – в плену у лорда Винтера.
Она вдруг вспомнила одно из изречений того самого русского гренадёра (или кем он там был?) Как это он говорил: «Богу нравится трио…» Или «триединство»? Нет, как-то по-другому… Все на какую-то минуту замолчали, даже палач отвернулся к реке и некоторое время сосредоточенно смотрел вдаль, словно думая о чём-то своём. Миледи была предоставлена самой себе и её вдруг потянуло на раздумья, тем более, что мочевой пузырь её ненамного, но облегчился…
…Получается, она, сама того не ведая, разделила со своим бывшим мужем (и, можно сказать – дважды её убийцей!) последний графин вина…
…Получается, что она, зайдя тогда, в тот трактир, словно предчувствовала собственную смерть, несмотря на «удачный ход событий». И заказала себе такой роскошный обед… Как будто догадываясь, что этот обед будет последним в её жизни…
…И не потому ли её организм так долго не желал с этим обедом «расставаться», там, в туалете? У неё и впрямь было ощущение, что вместе с телом тогда облегчилась и душа. Она предприняла последнюю попытку освобождения, но та завершилась неудачей…
…И вот получается, что в этой жизни она, пардон, ссыт самопроизвольно под себя уже в третий раз… Воистину – Богу нравится… Или как тот драгун говорил: «Бог любит…
-Триаду? Тройню? Нет, не вспомнить…
Но всё же, какие неприятные ощущения в анусе… Нет, умирать с неподтёртым задом как-то даже стыдно…

Палач приподнял ее и хотел отнести к лодке.
-«Ах, боже мой!» - закричала она. –«Боже мой! Неужели вы меня утопите?..»
Эти крики (вполне искренние, не наигранные) до такой степени надрывали душу, что  д'Артаньян, бывший  до сих пор самым ожесточенным  преследователем  миледи, опустился на  ближайший пень, наклонил голову и заткнул  ладонями  уши; но, несмотря  на это, он все-таки слышал её вопли и угрозы. Кроме того, он всё время вспоминал это непередаваемое зрелище – миледи, сидящую в сортире с голой попой – и мысли его почему-то всё время возвращались к тому, что эту самую попу у миледи так и не было возможности подтереть…
Последний возглас миледи положил конец его невозмутимости и он закричал:
-«Я не могу видеть это ужасное зрелище! Я не могу допустить, чтобы эта женщина умерла таким образом!»
И после паузы добавил, приблизившись к Атосу, вполголоса:
-«Она и так умирает с позором… У неё даже задница не подтёрта…»
Но, несмотря на то, что он сказал эти слова тихо, исключительно для Атоса, миледи услышала его слова, и у неё в душе вдруг проснулось что-то вроде отчаянного азарта. Вроде «игры в рулетку»…
-«Д'Артаньян! Д'Артаньян!» - крикнула она. –«Вспомни, что я любила тебя! Ты ведь даже понятия не имеешь, какая я любовница! Скажи им всем, чтобы ушли! И руки-ноги мне развяжи! Мы с тобой прямо тут, на траве, устроим такие «африканские страсти», ты поймёшь, что твоя Констанция мне и в подмётки не годилась! И перестанешь о ней жалеть!»
Конечно, она не надеялась добиться снисхождения подобным образом. Нет, она наоборот, рассчитывала, что д’Артаньян, подверженный, в отличие от своих друзей, эмоциям, проткнёт её шпагой и избавит её тем самым от более унизительной и мучительной смерти.
И, чтобы специально раздразнить его, добавила:
-«Заодно и зад мне подотрёшь…»
Молодой человек встал и шагнул к ней. С намерениями, которые и самому ему в тот момент были не вполне ясны. Он просто хотел заглянуть в душу этой женщине, понять, что творится у неё в душе. И по возможности облегчить ей переход туда. Хотя он и не был священнослужителем, и даже не готовился им стать, как Арамис…
Но Атос выхватил шпагу и загородил ему дорогу.
-«Если вы сделаете еще один шаг, д'Артаньян», - сказал он, - «мы скрестим шпаги!»
Д'Артаньян отошёл к реке и стал смотреть на водную гладь. Им вдруг овладело полнейшее безразличие ко всему.
-«Ну, палач, делай свое дело», - проговорил Атос.
-«Охотно, ваша милость», - сказал палач, - «ибо я добрый католик и твердо убеждён, что поступаю справедливо, исполняя мою обязанность по отношению к этой женщине».
Атос подошел к миледи.
-«Я прощаю вам», -  сказал он, - всё  зло, которое вы  мне  причинили. Я прощаю  вам  мою  разбитую  жизнь, прощаю вам мою утраченную честь, мою поруганную любовь и мою душу, навеки погубленную тем отчаянием, в которое вы меня повергли! Умрите с миром!»
Лорд Винтер тоже подошел к ней.
-«Я  вам прощаю», - сказал он, - «отравление моего  брата и убийство его светлости лорда  Бекингэма, я вам прощаю смерть бедного Фельтона, я вам прощаю ваши покушения на мою жизнь! Умрите с миром!»
-«А я», - вновь приблизившись к миледи, сказал д'Артаньян, - «прошу простить меня, сударыня, за то, что я недостойным дворянина обманом вызвал ваш гнев. И за позор, возможно доставленный вам сегодня, тоже прошу прощения», - добавил он на пониженных тонах, имея в виду, конечно же, сегодняшние события в сортире… Последние слова остались неясны для большинства и только Атос при них грустно покачал головой… Д’Артаньян же продолжал: -«Сам я прощаю  вам убийство моей несчастной возлюбленной и вашу жестокую месть, я вас прощаю и оплакиваю вашу участь! Умрите с миром!»
-«I am lost!» (Я погибла! (англ.)) - прошептала по-английски миледи. - I must die!  (Я должна умереть! (англ.)) И она без чьей-либо помощи встала и окинула всё  вокруг себя одним из  тех пронзительных взглядов, которые, казалось, возгорались, как пламя. Она ничего не увидела.
Она прислушалась, но ничего не уловила. Подле неё не было никого, кроме её врагов.
-«Где я умру?» - спросила она.
-«На том берегу», - ответил палач.
Он посадил ее в лодку, и, когда он сам занёс туда  ногу, Атос протянул ему мешок с золотом.
-«Возьмите», - сказал он, - вот вам плата за исполнение приговора. Пусть все знают, что мы действуем как судьи.
-«Хорошо», - ответил палач. - А теперь пусть эта женщина тоже знает, что я исполняю не свое ремесло, а свой долг».
И он швырнул золото в реку.
Лодка отчалила и поплыла  к  левому берегу, увозя преступницу и палача. Все прочие остались на правом берегу и опустились на колени.
Лодка медленно  скользила вдоль каната для парома, озаряемая отражением бледного облака, нависавшего  над  водой. Видно  было, как  она пристала  к другому берегу;  фигуры палача  и миледи были чётко видны, потому что небо вдруг, словно по заказу, очистилось от туч и лунный свет ярко осветил противоположный берег реки.
Едва палач взял миледи на руки (передвигаться сама она не могла, так как у неё были связаны и руки и ноги) и вынес её на берег, как ею овладел новый, уже последний, приступ, все демоны, что гнездились на дне её души, взбунтовались. Она свалилась из рук палача на траву и стала истошно орать, перекатываться по земле, кусать землю и пыталась впиться зубами себе в плечо, то самое, на котором было клеймо. Пришло понимание того, что борьба закончена, прошло и время подначек, провокаций и прочих «вербальных» примочек, которыми она могла манипулировать, даже будучи связанной. Всё это прошло и теперь впереди была только смерть. Холодная и неумолимая…
Все с того берега, молча и не двигаясь, наблюдали за её беснованиями. Они понимали, что это своего рода «агония». Не двигался и палач, стоявший в нескольких ярдах от миледи и держа меч наперевес обеими руками.
И вдруг всё закончилось. В душе миледи наступил полный штиль. Бесы исчезли куда-то, она вдруг ощутила, что словно бы куда-то падает, проваливается… Не было эмоций, было ощущение какого-то бесконечного падения, падения в бездну, которая, как известно, потому и бездна, что у неё нет дна… И нет конца этому падению…
Она застыла, сгруппировавшись, в той самой позе, на коленях, что и тогда, на том берегу, когда выпустила урину, не выдержав. По шагам сзади она поняла, что палач приближается. И почувствовала, как внутренние бёдра обдал горячий поток, теперь уже несдерживаемый, бешеной силы, напиток, разделённый ею сегодня с Атосом, устремился наружу. Впрочем, Атос так до сих пор и не знает об этом…
И когда поток иссяк (юбки теперь у неё были насквозь мокрыми), она вдруг почти спокойно повернула голову к палачу, уже занесшему над ней свой меч и промолвила:
-«Могу я выразить свою последнюю просьбу?»
-«Да, можете», - ответил палач.
-«Передайте моему бывшему мужу – вы знаете, кого я имею в виду – что это моё вино он сегодня допивал в трактире… Я словно предчувствовала, что он там появится, хотя, конечно же, не отдавала себе отчёта в этом… Так что это был своего рода «кубок смерти» для нас двоих…» - и она хрипло засмеялась. –«Обещайте, что передадите…»
-«Обещаю», - сказал палач.
И занёс над миледи меч. Миледи, к которой вновь прихлынул ужас перед надвигающимся, склонила голову и открыла шею для меча.
-«Троица!» - внезапно ожгло её изнутри. –«Бог любит Троицу! Точно, так говорил этот русский драгун или как его… А граф мне потом говорил, что это такой русский религиозный праздник…»
Это было последнее, о чём она успела подумать в земной жизни. Тяжёлое, холодное, острое лезвие меча с силой опустилось на её шею и голова покатилась на траву. Крик, который издала миледи, нельзя было сравнить ни с чем…
Палач подошёл к обезглавленному, скорчившемуся, завалившемуся набок телу и перевернул его, разложив на траве. Всмотревшись в одежду миледи при свете луны, он потрогал её (в районе паха) на ощупь и покачал головой. После чего отстегнул свой красный плащ, разостлал его на  земле, положил на него тело, бросил туда же голову, связал плащ  концами, взвалил его на плечо и опять вошел в лодку.
Выехав  на середину реки,  он остановил лодку и, подняв  над водой свою ношу, крикнул громким голосом:
-«Да свершится правосудие божие!»
И он опустил труп  в глубину вод,  которые тотчас сомкнулись над ним...

Лодка, в которой находились четверо мушкетёров, плыла по реке, той самой, в которой был погребён труп миледи.
Слуг своих они отослали, чтобы они, вернувшись на лошадях к дому, где вершился суд над миледи, отвязали и забрали с собой тех трёх лошадей (которые ни миледи, ни её «охранникам», чьи трупы так и остались в сарае, уже не пригодились бы…) Также четверо слуг вели с собой под уздцы лошадей Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна. Мушкетёрам же требовался «релакс» после всего пережитого, и они пришли к выводу, что лучшего места для такового, чем эта лодка, не сыскать… Лорд Винтер и палач ускакали «своим ходом», а палач перед этим что-то долго и сосредоточенно рассказывал Атосу. Он привык выполнять обещания, кому бы они не были даны… Поведал он Атосу и о всех физиологических подробностях, сопровождавших смерть миледи…
Атос после этого долго стоял и смотрел на реку, в одну ему ведомую даль. Уже ускакали лорд Винтер и палач, уехали трусцой, ведя их лошадей под уздцы, слуги (чтобы завтра встретиться с отдохнувшими и похмелёнными своими господами во Фромеле – так было условлено)… А Атос всё стоял и думал… Он думал – имели ли они все право поступать так, как они поступили…
И только, когда трое друзей, сидевших в лодке, окликнули его, он опомнился и забрался туда же. Ему осталось место на корме. Напротив него сидел, обуреваемый такими же сложными чувствами, его друг – д’Артаньян. Арамис занял носовую часть. Портос, сидевший в середине, «на вёслах», оттолкнулся от берега и лодка поплыла.
-«А всё-таки она умерла с неподтёртым задом…» - пробормотал д’Артаньян себе под нос.
-«Что, друг мой?» - участливо наклонился к нему Атос.
-«Да так», - отмахнулся д’Артаньян. –«Давайте споём, что ли?»
Они не раз, в те минуты, когда одно какое-то общее чувство объединяло их всех, пели вместе. Иногда «Пора-пора-порадуемся», иногда – в минуты поэтического настроения, что-то вроде: «…перед грозой так пахнут розы…» Сейчас же настроение у всех было отнюдь не лирическим. Но д’Артаньян знал, что его друг Атос постоянно возит с собой мандолину – инструмент, вообще-то имеющий итальянское происхождение, но Атос его упорно считал исконно французским…
-«Портос» - сказал Атос, никак не откликнувшись на предложение гасконца – «достаньте там…
Имелось в виду, конечно же, разнообразное спиртное, покоившееся в мешке в середине лодки. Каждый достал и распатронил «свой» напиток…
Атос, в котором и правда в последнее время всё чаще стал просыпаться аристократ граф де ля Фер, пил «Каберне-Совиньон». Портос, как самый закоренелый консерватор из всей «четвёрки», пил исконно мушкетёрский напиток – бургундское… Арамис в таких случаях (не располагавших к радостной браваде) употреблял исключительно «Бордо» и ни что другое, объясняя всем: -«Но я же всё-таки будущий священнослужитель…» Друзья не совсем улавливали, в чём тут связь, но, верные традициям, сложившимся внутри их «квартета», не задавали лишних вопросов…
А д’Артаньян предпочитал свой напиток, к которому его ещё сызмальства, лет с семи-восьми, приучил его разудалый папаня – гасконский дворянин. Это была настойка, приготовленная по особому гасконскому рецепту, валившая с ног всякого. По простонародному это называлось «медовухой», причём с повышенным градусом. И вот теперь гасконец, больше всех (и не без оснований!) перенервничавший во время всех событий, наливался этой медовухой под завязку…
Другие, хоть и с отставанием, но тоже наливались – каждый своим напитком. Периодически они, отринув всякие понятия о мушкетёрской чести и достоинстве, вставали и опорожнялись «по-малому» в воды реки. Сегодня им было можно всё… Тем более, что и видеть-то всё это было некому. Вокруг уже была ночь…
Атос с д’Артаньяном периодически присаживались друг к другу и тихо делились чем-то. Двое других им не мешали… В один из таких моментов Атос поведал гасконцу всё, что довёл до него там, на берегу, палач. Со всеми подробностями… И тут д’Артаньян по-настоящему всхлипнул и утёр слезу. Он уже был пьян в мясо, да и другие были не лучше.
–«Давайте споём, что ли?» - в очередной раз повторил гасконец уже заплетающимся языком.
На этот раз Атос не стал возражать. Он достал из лежащего тут же мешка мандолину и. перебирая струны, запел песню, как нельзя лучше подходящую к ситуации:

-«Невесте графа де ля Фер
Всего шестнадцать лет…
Таких изысканных манер
Во всём Провансе нет…
О пылкий взор, о кроткий нрав,
И от любви как пьяный граф…»

«Словами» ему подпевал только д’Артаньян, раньше слышавший эту песню из уст друга. Остальные, не знавшие слов, просто мычали «в такт». Типа: «У-гу, у-гу…Угу-угу…Ты-ды-ды…Ты-ды-ды…» Впрочем, скоро аналогично им стал подвывать и д’Артаньян, во-первых, не знавший всех слов, а во-вторых, накачавшийся уже «гасконской медовухой»до синих соплей… И только голос Атоса, тоже, впрочем, уже «дошедшего до кондиции», разливался на всю округу:

-«Е-есть в графском парке чёрный пру-у-уд…
Там лилии цветут,
Там лилии цветут,
Цве-е-ету-у-ут…»

«Ты-ды-дыдым, ты-ды-ды-дым», - старательно подпевали ему трое друзей. Это было что-то вроде реквиема по усопшей миледи…
Вообще каждый из четырёх друзей считал себя (неизвестно, на каком основании) не просто незаурядным певцом, а специалистом-ценителем в области песнопения… И голоса у всех были разные.
Атос пел баритоном. Так он про себя решил и друзья поддерживали его в этом мнении. У Портоса был бас. Арамис свой собственный голос оценивал как драматический тенор, что это такое, впрочем, он и сам бы не мог объяснить, а его друзья – тем более. Но мушкетёры были просто уверены, что каждый из них – неповторимая индивидуальность, а, стало быть, как и у каждого свой любимый спиртной напиток, и всё прочее, так и голоса у всех должны быть разные…
Вот только голос д’Артаньяна, певшего в основном по пьяни, друзья никак не могли «идентифицировать»… Тем более, что не были они такими уж знатоками вокала и знали только три вида голосов (упомянутых выше). Но, чтобы не обидеть своего четвёртого друга, Арамис, как самый старательный и ответственный из всей «четвёрки», покопался в музыкальных учебниках и квалифицировал голос гасконца как «баритональный дискант»… Название всем четверым, особенно самому д’Артаньяну, понравилось и теперь во время таких вот совместных песнопений считалось, что д’Артаньян поёт баритональным дискантом…
На самом же деле, положа руку на сердце, пение д’Артаньяна в такие минуты скорее напоминало блеяние старого провансальского козла, предчувствующего, что его век подошёл к концу и его скоро отправят на бойню. И сам он это, судя по всему, понимал. Но тем не менее каждый раз после такой вот попойки он задавал друзьям вопрос: -«Ну что, друзья, хорошо я вчера пел?» Друзья, впрочем, и не помнящие ни хрена, всегда неизменно отвечали: -«Хорошо…»
Сейчас они плыли, объединённые общим чувством горечи. Они проливали пьяные слёзы – все четверо, жалея миледи и, главное, себя. Они жалели миледи и проклинали её, вынудившую даже таких благородных людей, как они, совершить поступок, подобный сегодняшнему. И только одно успокаивало всех четверых – мысль о том, что что бы они не совершали, двигали ими – всеми четверыми – исключительно благие намерения…

Отредактировано Cabaliero (10-08-2019 20:12:01)

0

4

А мне кажется при отсутствии антибиотиков,  законов в то время не было особо) ну это надо было иметь мегакрутое здоровье

0

5

Тётка написал(а):

А мне кажется при отсутствии антибиотиков,  законов в то время не было особо) ну это надо было иметь мегакрутое здоровье

Это ты по отношению к КОМУ и к ЧЕМУ в рассказе?

0

6

Cabaliero написал(а):

Это ты по отношению к КОМУ и к ЧЕМУ в рассказе?

по отношению к миледи у которой запоры постоянно)

0

7

Наверное, всегда и ко всему находили, как приспосабливаться. Сейчас человек, лишившийся смартфона, почувствует себя как робинзон Крузо (о, Боже, не позвонить никому!, беда!) а раньше люди не знали, что такое вообще сотовый  и как-то жили... Так и здесь. :yep:

0

8

Cabaliero написал(а):

Наверное, всегда и ко всему находили, как приспосабливаться. Сейчас человек, лишившийся смартфона, почувствует себя как робинзон Крузо (о, Боже, не позвонить никому!, беда!) а раньше люди не знали, что такое вообще сотовый  и как-то жили... Так и здесь.

я про то что бактерии из кишечника, долго не любят выходить. Вон у Лили вообще проблема была сильная

0

9

Ну наверное, как и в наше время разные проблемы разные люди по-разному решают, так и тогда. Организм-то человека мало изменился с тех времён, если изменился вообще... Может, мучались больше, может питались по-другому, а в каждой конкретной ситуации вообще всё было индивидуально... Я-то "свою" индивидуально выстроил... :D  Неизвестно, страдала ли истинная миледи ТЕМ САМЫМ (если верить интернету, у неё был реальный прототип в истории, а может и не один!)
А возможно, ты и права, здоровье тогда у всех ( и в этом плане тоже!) было покрепче, и питание, опять же, поздоровее было. И запоры, соответственно, были более редким явлением (даже у хронических "страдальцев").

0

10

Cabaliero написал(а):

Ну наверное, как и в наше время разные проблемы разные люди по-разному решают, так и тогда. Организм-то человека мало изменился с тех времён, если изменился вообще... Может, мучались больше, может питались по-другому, а в каждой конкретной ситуации вообще всё было индивидуально... Я-то "свою" индивидуально выстроил...   Неизвестно, страдала ли истинная миледи ТЕМ САМЫМ (если верить интернету, у неё был реальный прототип в истории, а может и не один!)
А возможно, ты и права, здоровье тогда у всех ( и в этом плане тоже!) было покрепче, и питание, опять же, поздоровее было. И запоры, соответственно, были более редким явлением (даже у хронических "страдальцев").

Та я наоборот о том что что либо недомытое или подпорченное быстро лечит любой запор

0

11

Тётка написал(а):

Та я наоборот о том что что либо недомытое или подпорченное быстро лечит любой запор

В то время многое вообще наверняка подавалось к столу в немытом виде,да и руки простые люди садясь за стол просто не мыли.
А вот запорами всё же люди тех времён всё же страдали из за того,что им порой приходилось подолгу терпеть в связи с банальной причиной отсутствия общественных туалетов. И особенно это касалось женщин. Ведь мужчина может пристроится просто где-то за углом или даже в чистом поле просто отвернётся от всех,женщинам же надо обнажать свои гениталии в любом случае,а светским дамам из-за большого количества разнообразных юбок,подьюбников,корсетов ещё и требовалась помощь служанки.
Что поделать - цивилизация заставляет жить по определённым правилам.

0

12

Тень написал(а):

В то время многое вообще наверняка подавалось к столу в немытом виде,да и руки простые люди садясь за стол просто не мыли.
А вот запорами всё же люди тех времён всё же страдали из за того,что им порой приходилось подолгу терпеть в связи с банальной причиной отсутствия общественных туалетов. И особенно это касалось женщин. Ведь мужчина может пристроится просто где-то за углом или даже в чистом поле просто отвернётся от всех,женщинам же надо обнажать свои гениталии в любом случае,а светским дамам из-за большого количества разнообразных юбок,подьюбников,корсетов ещё и требовалась помощь служанки.
Что поделать - цивилизация заставляет жить по определённым правилам.

Да в то время это не было чем-то безобразным. Гадили все кто где попало. Даже картину видела как мужик подсматривает в дырку в заборе за какающими девушками

0

13

Тень написал(а):

В то время многое вообще наверняка подавалось к столу в немытом виде,да и руки простые люди садясь за стол просто не мыли.
А вот запорами всё же люди тех времён всё же страдали из за того,что им порой приходилось подолгу терпеть в связи с банальной причиной отсутствия общественных туалетов. И особенно это касалось женщин. Ведь мужчина может пристроится просто где-то за углом или даже в чистом поле просто отвернётся от всех,женщинам же надо обнажать свои гениталии в любом случае,а светским дамам из-за большого количества разнообразных юбок,подьюбников,корсетов ещё и требовалась помощь служанки.
Что поделать - цивилизация заставляет жить по определённым правилам.

Это там было стыдно больше для снобов, всяких там философов там например причём даже по маленькому

0

14

Тётка написал(а):

Это там было стыдно больше для снобов, всяких там философов там например причём даже по маленькому

Может быть женщины крестьянки и не стеснялись присаживаться на виду у всех,но миледи была не простых кровей и имела определенное воспитание,да и статус не позволял справлять нужду публично или в присутствии мужчин.

0

15

Тень написал(а):

Может быть женщины крестьянки и не стеснялись присаживаться на виду у всех,но миледи была не простых кровей и имела определенное воспитание,да и статус не позволял справлять нужду публично или в присутствии мужчин.

Ну в присутствии мужчин то да, при других женщинах, какали не стесняясь. Были даже массовые посиделки в туалетах со светскими беседами. Да и где-то за забором покакать тоже было нормально

0

16

Тётка написал(а):

Ну в присутствии мужчин то да, при других женщинах, какали не стесняясь. Были даже массовые посиделки в туалетах со светскими беседами. Да и где-то за забором покакать тоже было нормально

Я не думаю,что такое могло быть возможно,по простой причине. Каждая знатная женщина находясь на приеме в роскошном платье не могла самостоятельно посетить туалет и ей приходилось прибегать к помощи служанки,которая поднимала своей хозяйке платье и держала его пока дама облегчается. Либо дама должна была перед этим раздается и облачится в более лёгкий наряд,чтобы сделать это самостоятельно.

0

17

Тень написал(а):

Я не думаю,что такое могло быть возможно,по простой причине. Каждая знатная женщина находясь на приеме в роскошном платье не могла самостоятельно посетить туалет и ей приходилось прибегать к помощи служанки,которая поднимала своей хозяйке платье и держала его пока дама облегчается. Либо дама должна была перед этим раздается и облачится в более лёгкий наряд,чтобы сделать это самостоятельно.

Ну никто не отменял лакеев. Были специальные мальчики которые лазили под юбку с горшком

0

18

Тётка написал(а):

Ну никто не отменял лакеев. Были специальные мальчики которые лазили под юбку с горшком

Мальчики?, А может всё таки девочки.

0

19

Тень написал(а):

Мальчики?, А может всё таки девочки.

Ну я слышала что мальчики. А там может и девочки.

0

20

я носила такое с у реконструкторов по приколу ужасно тяжелое,  и корсет на живот давит, наверное в туалет терпеть было сложно) и это современное, а если тогдашнее из какого нибудь бархата то еще тяжелее и  ноги наверное у них как у бодибилдерш были накачанные)

Отредактировано Vasilis04ka (17-07-2020 22:42:25)

0


Вы здесь » Сообщество любителей омораси » Рассказы (БД) » Четыре мушкетёра и миледи (трилогия) - 3-й сезон